Пояс на нем ослабляют, брюки расстегивают, с него сдергивают трусы. Он пытается вырваться, и тут ему в бедро вонзается нож, это происходит так быстро, что сталь не успевает согреться, когда кончик клинка извлекают из его тела. Клинок ползет по середине его живота, с любопытством опробует мягкое тело над волосами. Он сползает к чувствительному треугольнику лобка. Он обнюхивает раздвоенную кривую его ягодиц, потом подбирается к его анусу. Карло замирает, он взят в заложники, и его охватывает дрожь дурного предчувствия. Из какого-то места в его голове, где нет ни одного слова, в этом пространстве, предназначенном только для самых особых из безмолвных ужасов, он осознает, что чужая рука тянется к основанию его пениса, тянет его, а другая рука проскальзывает под его подбородок и откидывает назад его голову, чтобы он не видел, что сейчас случится, и не мог подготовиться к жестокому отсечению ножом. Потому что именно это и случится.
Он сопротивляется этой руке, опускает подбородок с такой силой, что начинает задыхаться. Полощется черный занавес. Слезы. Пожалуйста. Пожалуйста.
Потом абиссинец соскальзывает с его груди, и на мгновение бесконечный ужас отступает, потому что разве может человек сотворить что-то страшнее этого?
Тарику, говорит человек.
Эта паника — оторвавшаяся ресничка в глазу Карло, назойливое предупреждение о том, что если он не сделает чего-то, то получит то, что имеет сейчас: привязанные руки и раздвинутые ноги, брюки на коленях, он, изгвазданный собственным дерьмом пленник ножа, который начинает свою скрупулезную работу. Узрите мужчину, посмотрите, как он съеживается и дрожит, какой он беспомощный, словно девушка в руках насильника.
Огромный и древний груз отяжеляет его голову. Он чует кровь. Он чует свой стыд. Он предчувствует кровавую расправу, которая сделает его трофеем и жертвой, представлением и символом, чем-то другим, что уже нельзя назвать живым человеком. И теперь этот жесткий кулак снова и снова молотит по его голове. Смотри: черные птицы. Смотри: умереть легко. Если захочет, он может покончить с этим. Он может затворить слух и позволить им закончить начатое, пусть делают, что хотят. Но смогу ли я вернуться? Он повторяет это в грязную ладонь и ждет ответа сквозь нескончаемый шум в голове.
Откуда-то: Фифи называет его имя. Но Карло нет, а потому нет и имени, нет ничего, что удерживало бы его цельным в этом изувеченном трещинами мраке. Он призрак; он метафора, сломанная кожура умирающего. Камни падают с деревьев. Плоды прорезаются из земли. Как это просто — пройтись по долине неба. Правое становится левым. Вверх означает об землю. То, что творит человека, теперь может его и растворить. Пистолетный выстрел. Непреходящая боль во всем теле. Тяжелые ноги пробегают мимо его головы. Прикосновение к его лбу. Он закроет глаза и заснет, а когда проснется, все это пройдет, как не было.
Карло. Она говорит на этом пугающем языке.
Он слышит: Фавен?
Он слышит: Пожалуйста, Сеифу.
Потом он открывает рот, удивленный своей свободой, открывает глаза и видит мир, забрызганный каплями слез и крови.
Он позволяет ей повторить: Карло. Он позволяет ей прижать его тело к ее. Позволяет ее руке поднять на нем брюки и скрыть его стыд, прижать материю к его шее. Она делает все, только не рассеивает его унижения, и на полпути его распада происходит это: ужас вырывается на свободу и плывет бесконтрольно, ничем не сдерживаемый. И по мере того как ужас раскручивается внутри него, он начинает выкрикивать имя: Ибрагим! Ибрагим!
Пусть живет. Это все, что говорит Сеифу, стоя перед Кидане, усталый и измотанный. Я его отпустил. Его лицо — перекореженное полотно эмоций столь пугающих, что Хирут боится их расшифровывать.
Хирут уходит в тень к самой дальней стене рядом с Минимом, она не в силах оторвать глаз от происходящего. Аклилу и его люди расположились на холмах, готовятся к операции возмездия, помогают жителям деревень переместиться в окружающие горы. Женщины, старики, дети уже начали путь от дома, они несут воду, корзинки с едой, спешат, чтобы уйти от бомбежек и рейдов.
