Повозка остановилась перед Тихвинским женским монастырем. Некогда эта обитель была любимым местом государыни. Здесь она не только исповедовалась, доверяя настоятельнице сокровенные тайны, здесь царица отдыхала душевно. В эту же обитель Анна Даниловна отправляла огромные пожертвования и просила стариц молиться о «безвинно убиенных царской властью».
В Тихвинском монастыре Анна всегда была желанной гостьей, и сама игуменья не гнушалась мыть царицыны стопы. Сейчас вместо приветливого лица настоятельницы государыню встречал суровый взгляд надсмотрщицы.
– Распахните поширше ворота, сестры, тюремную сиделицу к нам везут, – сказала инокиня.
С трудом верилось, что еще неделю назад настоятельница била царице до трех десятков поклонов кряду и не поднимала головы до тех самых пор, пока государыня Анна Даниловна не укрывалась в келье.
Суровая игуменья была в монастыре такой же хозяйкой, как совсем недавно великая княгиня на женской половине дворца.
– Бывали у меня в тюремных сидельцах боярыни, бывали княгини, но вот чтобы государыня московская… Это впервые! Так и передайте царю, спасибо за великую честь!
– Скажем, игуменья.
– А вы чего замерли, сестры?! Пропустите слуг царя во двор. Чай, не бесы к нам пожаловали, – хмурилась настоятельница. – Да стол для гостей накройте. Несите из подвалов все самое сытное, чтобы служивые люди довольными ушли. Чтобы жалоб государю не было на скудный прием.
Анну Колтовскую извлекли из колымаги, сняли с головы мешок, срезали на руках веревки и поставили перед игуменьей.
– Принимай постоялицу, старица!
– Ишь ты! У меня таких постоялиц полны подвалы, будет ей с кем беседы вести. Ну чего, инокини, встали?! Али Анну никогда не видывали? Ведите ее в собор, пострижение царица принимать будет, да ножницы поострее подготовьте. Некогда мне с тюремными сидельцами возиться, божьи дела дожидаются.
Участливо, вопреки строгому завету, словно перед ними была по-прежнему царица, монахини подхватили под руки почти бесчувственную Анну и повели в собор.
– Пойдем, матушка, спешить не будем, некуда теперь нам торопиться. Дальше этих стен все равно уже не уйти.
Покорно, словно овца, шествующая за пастырем, государыня-матушка пошла с мрачными сестрами.
Анну остановили у алтаря, здесь же, сжимая огромные ножницы в руках, дожидалась игуменья.
– Посадите царицу Анну в кресло. Пусть осмотрится сначала, первый и последний раз ей перед настоятельницей сидеть.
– Нет! Нет! Нет! – очнулась вдруг государыня. – Не желаю в монастырь. Я государыня русская! Я великая княгиня московская!
Кресло опрокинулось на каменный пол, умолкла служба, и суровый голос игуменьи напомнил, кто здесь хозяин.
– Ну, чего стоите, сестры? Держите Анну крепче, да сорвите с нее все лишнее. Гордыня в платье золотом упрятана, пусть останется, в чем на свет божий появилась.
Царицу разнагишали, усадили в кресло и плотно обступили со всех сторон, стараясь спрятать от мужского погляда.
– По доброй ли воле ты, раба божья Анна, принимаешь постриг? – спокойно вопрошала игуменья.
– Уйди от меня, старица! – едва шептала царица. – Грех ты на свою душу берешь.
Игуменья продолжала беспристрастно:
– …По доброй ли воле отрекаешься ты от мирской жизни? И готова ли ты променять мир, полный плотских утех и наслаждений, на мир скорби, где не существует ничего более, чем служение господу нашему?
– Тошно мне, старицы! Все уйдите, дышать хочу! – завопила государыня.
Расшиблась бы Анна об пол, не подхвати ее руки стоящих рядом стариц.
– Никак государыня чувств лишилась, – прошептала одна из монахинь.
– Это она от радости, – сказала настоятельница, – чего только в такую минуту не случается.
Запустила старуха цыплячью ладонь в густые пшеничные волосья царицы и разметала локоны.
– Дивной красоты волосья, – не смогли удержать восторга божьи сестры.
Игуменья хищными пальцами ласкала Анну, а потом, отобрав самый красивый локон, чиркнула его ножницами.
– Принимаем тебя в Тихвинскую обитель, дочь моя. Будь же отныне божьей невестой, – смилостивилась игуменья, – и нарекаем тебе иноческим именем Дарья. А теперь укройте старицу куколем, не век же ей сидеть голой перед алтарем. А вы чего, отроки, встали?! – обратилась владычица к опришникам, застывшим у дверей. – Берите инокиню Дарью под руки да ведите в подвал. Там она скорее в себя придет.
Под самое утро в ворота князя Воротынского раздался стук.
– Отворите! Это Федька Огонь, холоп государев. Да не мешкайте, беда на дворе!
Забрехала недовольно собака, разбуженная дерзким стуком, а потом, матерясь и чертыхаясь, к воротам подошел боярский караульничий и, обругав для порядка неожиданного гостя, смилостивился:
– Проходи… коли нужда имеется, только боярин спит еще.
Федька был государевым истопником и дежурил, как правило, в государевых палатах. Он был настолько искусен в своем ремесле, что дворцовая челядь дала ему прозвище Огонь. Порой казалось, что пламя водится у него между пальцев, и правда, стоило Федьке прикоснуться к выложенным поленницам, как они начинали полыхать с такой яростью, как будто в них вдувал жизнь сам дьявол.
