Трое суток боярина держали в подвале, залитом зловонной водой. Воротынскому приходилось не спать, чтобы не захлебнуться в ядовитой жиже, а когда на четвертые сутки его пожелал увидеть Малюта, сил, чтобы идти, у боярина не оказалось.
Подхватили князя дюжие рынды под руки и поволокли из гноища.
В Пытошной было натоплено. Сама изба больше напоминала жаркую преисподнюю, где заплечных дел мастера, топтавшиеся у кувшинов с расплавленной смолой, больше напоминали чертей, толкущихся у кипящих котлов.
Малюта Скуратов был Люцифером.
– Садись, Михаил Иванович, – кивнул дворянин на раскаленный от жара стул. – В подвале ты, видать, продрог, вот самое время, чтобы согреть косточки.
– Спасибо за любезность, Григорий Лукьянович, только откажусь я от этой чести. Не так я велик, чтобы перед такими знатными господами, как ты, сиживать.
– Достойный ответ, князь, да за такие речи мы тебя напитком сладеньким угостим, – ласковым голосом продолжал Малюта. – Ну-ка, Никитушка, поднеси Михаилу Ивановичу кружечку нашего винца, оно такой крепости, что даже такого молодца, как ты, с ног свалить может.
– Это мы мигом, Григорий Лукьянович, – отвечал Никита-палач и, уцепившись крепко железными клещами за кувшин, налил расплавленной смолы в медный глубокий стакан. – Пожалуйте, князь Михаил Иванович.
– Спасибо, Никитушка, – спокойно отвечал боярин, почувствовав у самых губ жар кипящей смолы. – Только охоты у меня нынче нет. Сыт я!
– А может, после подвала у тебя рученьки затекли? – участливо спрашивал Малюта. – Так мы их быстро на дыбе разомнем!
– Вижу, что особенное у вас гостеприимство, – усмехнулся Воротынский, – такого нигде не встретишь.
– Это ты верно сказал, другого такого приема, как у нас в Пытошной избе, во всей Москве не сыскать. Если решили напоить, то так, чтобы молодца с ног сокрушить. Если желаем косточки помять, так за версту хруст слышен будет.
– Наслышан я об этом, Григорий Лукьянович, вон сколько по столице калек шастает. Не обошлось здесь и без твоего участия.
– Прав ты, князь. Только не все разумом велики, как ты, Михаил Иванович. Иным нужно кости поломать, чтобы до правды добраться. Вот у тебя я и хочу спросить, давно ли злой умысел супротив государя держал?
– Помилуй меня, Григорий Лукьянович, – взмолился Воротынский, – и в мыслях у меня такого не было. Любил и люблю государя нашего Ивана Васильевича пуще отца с матерью!
– Не всю ты правду мне говоришь, Михаил Иванович, лукавишь дюже, – печально вздохнул Малюта. – Гордыню свою извечно показываешь. Скажи мне откровенно, разве не ты подговаривал Семена Ромодановского в покои царя девицей проникнуть?
– А если и было, так что с того? – нехотя признавался боярин. – Но совсем не для того, чтобы государя осмеянию подвергнуть, а шутки ради.
– Неискренен ты со мной, князь, – почти горестно сожалел Малюта Скуратов. – А жаль! Ты же знаешь, боярин, как я к тебе относился. Признаюсь честно, Михаил Иванович, не люблю я бояр, но к тебе всегда благоволил. А знаешь почему?
– За что же такая честь? – усмехнулся князь.
– За ум почитал! – ткнул думный боярин себя в лоб. – Неужели ты захочешь так бесславно сгинуть? Назови мне всех супостатов, кто государя хотел насмешливым словом обидеть. Может, о заговоре каком ведаешь?
– Не знаю, о чем ты говоришь, Григорий Лукьянович. Не было такого!
– Видно, за эти три дня, что просидел в темнице, порастерял ты свой умишко, Михаил Иванович. Ну что ж, придется тебе помочь. Эй, Никитушка, посади нашего гостя на стул, – ласково произнес Скуратов-Бельский.
– Нет! Нет! Нет! – отпихивал от себя заплечных дел мастеров князь Воротынский, но восьмипудовый Никита скрутил старика, посадил на раскаленный чугун.
– Аааа! Будь же ты проклят!
– Поднимите его, бесталанного… Охо-хо! Видать, болит у тебя зад, Михаил Иванович, только теперь настал наш черед шутить. Еще раз спрашиваю, кто еще кроме тебя надумал надсмехаться над государем?
– Никто не надсмехался над государем, Григорий Лукьянович. Пошто зазря мучаешь? – кривился от боли боярин.
– Не было, говоришь, никого?
– Не было.
– Ой, а какие пальчики у тебя красивые, боярин! Да такие ладошки нужно в перчатки прятать, иначе пораниться можно. Никитушка, принеси для князя Воротынского перчатки, да такие, чтобы по размеру были.
Никита снял с гремучей цепи перчатки, висевшие на стене, и ласково проговорил:
– Мы для тебя одежду подыскали, Михаил Иванович, а вот эти заточенные шипики тебе только немного пальчики пощекотят. – И он, приладив перчатки к ладоням князя, затянул их кожаными ремнями, дробя Воротынскому суставы.
Князь Михаил орал, просил пощады, а Малюта Скуратов, наклонившись к изможденному лицу, ласково вопрошал:
– Назови, с кем зло хотел государю учинить. Назовешь, тогда гуляй себе, куда пожелаешь.
– Покарает тебя, Григорий, господь, – строго вещал Воротынский, – сгинешь ты, как пес приблудный. Даже верных собак хозяева плетьми учат, а тебя, недоноска эдакого, Иван Васильевич вовсе измордует!
