Иван Васильевич повернул на Царскую улицу, которая была так широка, что на ней могло развернуться сразу пять карет. Любил государь эту улицу и следил за ней с той заботой, с какой холил нарядный кафтан. Она была выложена белым камнем и даже в весеннюю распутицу брезгливо освобождалась от воды, подобно меховой накидке, смазанной гусиным жиром.
Чаще Иван предпочитал проехаться по Царской улице верхом, подбадривая горячего жеребца семихвостой плетью. Конь, задрав голову кверху и брызгая пеной на любопытных, отстукивая копытами тревожную дробь. Этой улицей государь любил удивлять послов, редко какой вельможа не засмотрится на выложенный в узоры брусчатник.
Совсем нечасто государь всея Руси шествовал пешком.
– Иван Васильевич, куда мы идем? – полюбопытствовал Малюта.
– А тебе-то что, Григорий Лукьянович? Или царское общество тебе не в милость?
– Да я к тому, Иван Васильевич, – продолжал беспокоиться Скуратов, – народу собралось пропасть. Забили все улицы и переулки, на тебя хотят посмотреть. А тут кто-то слушок пустил, что милость раздавать большую будешь. Нищих и бродяг битком до Страстного монастыря привалило. Может, разогнать, Иван Васильевич?
– Нет, – кратко отвечал царь, – пускай народ своего государя увидит.
– А ежели кто недоброе удумал? Как нам тогда тебя от беды оградить?
– Как бог надоумит, Гришенька, – покорно отвечал царь и ушел к толпе нищих, которые терпеливо дожидались подхода государя.
У дома в три клети Иван Васильевич остановился.
– Уж не стольник ли Ксенофонт Малина здесь поживает? – спросил государь у боярина Морозова.
Михаил Яковлевич за последний год растолстел и обмяк, напоминая прохудившийся мешок с зерном. Вот, кажется, тронешь его малость, и золотая пшеничная россыпь польется на землю через многие прорехи.
– Точно так, государь, – отвечал боярин Сытного приказа.
Голос у Михаила Яковлевича сделался трескучий, будто зерно попадало на гибкую тонкую жесть.
– Ксенофонт нынче загордился, – продолжал Иван Васильевич, – как обвенчался, так во дворец и не показывается. А может, это молодая жена его к царю не пускает? Может, она у него шибко ревнивая? Как считаешь, боярин?
– Так ли уж она молода, государь? – хихикнув, вмешался Малюта. – Где же это видано, чтобы после брачной ноченьки простыню на икону не повесить? Порченую девицу наш Ксенофонт взял! Видать, ее уже кто-то до свадьбы испробовал.
– А вот мы сейчас об этом у стольника и спросим. Не по нутру мне, когда моих холопов обманывают, – и государь уверенно шагнул к распахнутым воротам. – Что же это вы царя-батюшку своего не привечаете? – ласково обратился царь к выбежавшему стольнику, который оторопело пялился на великого гостя, позабыв со страху о словах приветствия, а стоявшая рядом челядь наперебой откладывала поклоны.
Забился в конуру пес, который огромными размерами и мохнатой длинной шерстью больше напоминал медведя, будто и он опасался беспричинного царского гнева.
– Ошалел я от радости, государь, не думал, что мне честь такая великая будет.
– Что-то женушки твоей не видно, Ксенофонт. Может, государь у нее не в чести?
– Помилуй, Иван Васильевич, как можно! – побелел стольник, зная о переменчивом нраве государя. – Приболела малость, лебедушка.
– Хм… приболела, говоришь. Видать, поэтому простыню после свадьбы свахи не вывесили. Ты бы, Ксенофонт, соком вишневым ее покрасил, и то бы ничего! – усмехнулся государь, и стоявшие рядом опришники загоготали.
– Не знаю, как и вышло, Иван Васильевич, – оправдывался стольник, – не думал я, что она с кем-то до свадьбы слюбилась. Верной казалась!
Пес из своего угла на визг хозяина негромко тявкнул и поволочил тяжелую цепь к забору под тень.
– Когда ты разрешения моего на брак спрашивал, что говорил?
– Говорил, что красивая, государь. Говорил, что я с отрочества ее знаю, – обернулся Ксенофонт, словно призывал в свидетели челядь, а холопы все так же неистово откладывали поклоны.
– И более я ни о чем не спрашивал? – нахмурился Иван Васильевич.
Проглотил слюну стольник Ксенофонт и продолжал ответствовать нелегкую исповедь:
– Еще ты об одном спрашивал, государь.
– О чем же?
– Спрашивал ты меня о том, не порченая ли она.
– Верно… и что же ты ответил своему господину?
Пережало дыхание Ксенофонту, будто Никитка-палач наступил на его горло сапожищем.
– Правду я говорил, государь… таковой она мне тогда показалась. Не мог я знать о том, что девку до меня успели познать!
– А ведаешь ли ты, холоп, о том, что тем самым обесчестил своего государя? – сурово посмотрел государь на холопа.
– Не бери ты на грудь мою беду, Иван Васильевич, мой позор, мне с ним и жить.
– А знаешь ли ты, холоп, о том, как я наказал свою супругу за то, что слюбилась она до свадьбы?
– Как же не ведать, государь? Наслышан, – едва слышно произнес Ксенофонт Малина.
– Не буду я в ваше дело встревать, семейное оно, сам со своей бедой разберись. Но ежели не отважишься… растить тебе длинные волосья, – предупредил об опале государь. – А в горницу не зови, наведаюсь, когда наказ мой исполнишь. Пойдемте, бояре, со двора, больно здесь дух тяжел. На простор хочу.
