Узнав об этом, царь сердиться не стал, махнул рукой в пустоту и произнес безразлично:
– Пускай себе не признают, а только жену им для меня не выбирать.
Анна была тиха и врожденным смирением больше напоминала инокиню, чем царицу. Она старалась избегать больших выездов в город и выходила на люди только в окружении огромного числа боярышень, которые так ретиво укрывали ее махровыми платками, что можно было подумать, будто бы взгляд каждого москвича способен сокрушить вражью крепость. Анна Петровна опасалась сглаза: если выходила на улицу, то вешала на грудь спасительный образок, о который обязательно должны были расшибиться все лихие силы. Никто из горожан даже случайно не узрел лица царицы, но все в один голос говорили о том, что она свежа и краснощека.
Неожиданно для служивых людей Иван Васильевич отстранил Петра Васильчикова от дворцовых дел, а потом и вовсе повелел окольничему съехать в Ростов Великий, где его ожидала незавидная должность недельщика.
Видно, государь так и не смог позабыть двор Васильчикова, где перепачкал любимые атласные сапоги.
Однако держать вдали от московского двора новоявленную родню не сумел даже царь. Скоро Васильчиковы понаехали в Стольную, оттеснили потомственных стольников и кравчих. Столбовые дворяне затаили глубокую обиду, но спорить с родом, набравшим силу, никто не желал. Царицына родня держалась так, как будто на следующую пятницу им заседать в Боярской думе, и хмурые взгляды дворни ломались о горделивые лица новых избранных.
Даже опришники теперь не сомневались в том, что не пройдет и месяца, как Васильчиковы с Постельного крыльца переберутся в Переднюю палату.
Вся родня Анны напоминала поросят одного помета: краснощекие, белолицые, проворные, они старались проникнуть в любую щель, и стрельцы, что стерегли дворец с большим бережением, невесело запрещали:
– Не велено по двору шастать, для худородных Постельное крыльцо имеется!
Неугомонная энергия Васильчиковых пробивала даже усердие строгих караульщиков, стоявших в дверях государевых сеней. Служивые люди, поднакопив терпения, отстраняли бердышами государеву родню и не забывали ехидно добавлять:
– Вот когда наденешь боярскую шапку, тогда милости просим! А сейчас за непослушание и батогов получить можешь.
Васильчиковы частенько являлись на двор во хмелю, чего не водилось прежде и с более знатными, и, не прячась от прочей челяди, разливали романею в стаканы. А однажды спьяну гуртом выдрали за чуб Салтыкова Арсения, сокольничего Разрядного приказа.
Видно, так и тузили бы Васильчиковы безвинных дворян и поганили обидными словами честь именитых жильцов, кабы один из стряпчих не возвысил слово и не отписал государю докладную, что был бит озорниками и изменщиками.
Государь на ябеду отозвался быстро. Вышел на Постельное крыльцо и, подозвав к себе обиженного стряпчего, спросил, сердясь:
– Называй, Матвеюшка, кто из Васильчиковых посмел обидеть тебя, холопа моего верного?
– А вот эти чубатые, государь, – с готовностью ткнул тот перстом в перепуганных отроков.
– Теперь скажи мне, была ли брань на Постельном крыльце?
– Как не быть, Иван Васильевич? Сынчишкой боярским меня называли, орали, что отец мой, дескать, лаптем щи хлебал, а дети мои и вовсе безродные.
– Ишь ты!
– А еще за волосья меня таскали, и так крепко, что до плешины выдрали, – согнулся стряпчий, показывая оголившуюся макушку.
– Эй, холопы, подойдите к государю, – окликнул Иван Васильевич провинившихся братьев. – Так, значит, это вы и есть царицына родня?
– Точно так, государь-батюшка, – отвечал старший Васильчиков. Схлынул со щек мужа румянец, оставив на белой коже тонюсенькие разводы синих сосудов. – Не по злому умыслу брань затеяли, государь. Называл нас стряпчий небылишными позорными словесами.
– Знали ли вы о том, что брань на Постельном крыльце задевает честь государя?
– Как же об этом не знать, Иван Васильевич? Ведали! – отвечал младший Васильчиков. – Только не могли мы обиду по-другому унять. Что же такое будет, если каждый безродный на братьев царицы гавкать начнет!
– Вот оно что. Выходит, вы вместо государя надумали суд вершить?
– Государь…
– Не велика ли честь для холопов будет?
– Разве мы посмели бы, Иван Васильевич?
– Кто из Васильчиковых старшой? – все более хмурился Иван Васильевич.
– Я буду, государь-батюшка, – вышел вперед муж лет сорока. Сухой и нескладный, он напоминал суковину, оставленную на поле: коленки остры, плечи торчали углом, вот, кажется, дотронешься до него и обдерешь мясо до крови, – московский дворянин Елизар Васильчиков. – Может, ты меня, государь, и не помнишь, но я брат Петра Васильчикова, тестя твоего. На свадьбе с Анной Петровной второй тост мой был, я тогда здравицу молодым пожелал. Ты, Иван Васильевич, повелел мне кубок до дна выпить с рейнским вином, а в него полведра уходит. Ты, государь, еще молвил: если выстою, то пожалуешь.
– Ну и как, пожаловал я тебя?
– Пожаловал, государь. За то, что я стоек оказался, ты мне поясок именной подарил… Я его и сейчас поверх кафтана надел.
