Анна Петровна извлекла припрятанный в рукаве глиняный горшочек. Оглядевшись, стала творить заклинания.
– От неба до земли, от света до ноченьки, – причитала протяжно царица, глядя на государево оконце, – …приворожи государя к родненькой женушке, – плеснула царица мутную пахучую жидкость на белую штукатурку царской избы.
– Ах ты, колдун треклятый! Государя надумал сгубить! – Из ниоткуда возник сотник. – Рясой монашьей прикрыться захотел. Эй, стрельцы, хватайте колдуна! Под замок его волоките!
– Окстись! – вскричала Анна. – Мне ли государя морить, дурень!
– Так ты еще и бранишься, злыдень! – ухватил стольник за шиворот царицу. – Волхвовать на царском дворе удумал!
Царица Анна яростно вырывалась из крепких пальцев стрельца.
– Пусти, ирод! Поплатишься ты за это!
– Грозишься, колдун старый! – ударил сотник Анну по лицу. – Бейте его, господа! – закричал он подбежавшим стрельцам. – На государя, злыдень, надумал порчу навести. Лупи его смертным боем!
Следующий удар сотника пришелся в живот. Охнула Анна Петровна и повалилась на землю. А затем ее распластанное и бездыханное тело еще долго и зло топтали рассерженные стрельцы.
– Помер, видать, колдун, – посветил фонарем сотник в разбитое лицо государыни.
– Да это никак ли баба! Бороды у монаха не видать! – подивился рядом стрелец. – В мужском обличье предстала.
– Вправду баба! Вон кудри из-под шлыка повылезли! По всему видно, колдунья мужское платье надела, чтобы государю лихо причинить.
– Ладно, что спохватились вовремя, не допустили зла, только что нам государю ответить, когда спросит, каким наветом колдун во дворец забрел.
– На то он и колдун, видать, обернулся вороной и залетел на царский двор.
Фонарь ярко осветил лицо Анны.
– Колдун-то за знатную бабу себя выдавал, гляньте-ка, молодцы, на ее шею, – сказал сотник.
– Ого-го! Три нити ожерелья жемчужного. А жемчуг-то не речной, а с заморских стран привезен, – дивились стрельцы.
– Господи… да это же царица Анна Петровна!
Замерли стрельцы в ужасе, разглядывая прекрасное и обескровленное лицо молодой женщины.
– Чего же здесь царица-то делает? Она у себя в тереме, среди боярышень должна быть! – перекосило от страха лицо сотника.
– Глянь сюда! – разодрал рубище один из стрельцов. – Может, жива еще?! Померла…
Анна лежала на земле смиренной монахиней, не уберегли ее спасительные кресты, а панагея на груди больше походила на покойницкую иконку.
– Чего застыли, стрельцы? Взяли убиенную да в собор понесли, – понемногу приходил в себя сотник.
Анну бережно подняли. Легка была царица, но дюжие мужи, собравшиеся гуртом, несли ее так, как будто взвалили на плечи тяжкий крест.
В этот поздний час собор был заперт.
Тишь кругом.
Стрельцы стучались недолго, из темноты возникла долговязая фигура старика-пономаря.
– Ну, чего, служивые, стучите?! Для вечерней молитвы вы уже припоздали, а для утренней пришли рановато.
– Смилуйся над нами… Царицу мы несем… Анну Петровну Васильчикову, – сумел выдавить из себя сотник и, тряхнув белесым чубом, добавил: – По неведению мы государыню порешили. Думали, что она колдунья… не разобрать в темноте, на стены зелье поливала…
О царском наказании старались не думать. Даже заточение в острог каждый из стрельцов воспринимал сейчас как милость божию.
– Это надо же такой беде великой случиться, – неловко стянул с головы шапку пономарь, щурясь на бездыханное тело. – Что же вы наделали, стрельцы…
Было утро.
Стрельцы шествовали по городу с последним обходом, громко перекликались между собой и материли тысяцкого, который должен был заменить караул еще перед заутренней службой. Однако не было ни самого боярина, ни служивых. Странным казалось и то, что молчал колокол.
Бессловесна была главная звонница Кремля, будто языка лишилась.
Стрельцы, бренча ключами и отмычками, отпирали врата и калитки; и скоро улицы заполнились торговым и мастеровым людом.
Варварка, вдохнув в себя утреннюю свежесть, выдохнула деловую сутолоку голосами приказчиков с торговых рядов, которые наперебой советовали прикупить соленой капусты и моченых яблок; купцы чинно выкладывали товар на прилавок, а квасники уже успели отведать первую кружку сивухи.
Клавдия Патрикеевна, как всегда нарядная – в каптуне и в телогрее, вышла из дворца и, минуя Боровицкую башню, спустилась к Москве-реке.
Здесь, рядом с камышами, ее поджидал Малюта Скуратов.
– Все сделала, как ты и велел, Григорий Лукьянович. Когда она, сердешная, глиняный горшок достала и прыснула зелье на стену, так на нее тотчас стрельцы набросились и забили до смерти.
– Хм… Что потом было?
– Потом царицу в собор Архангельский снесли. Все вышло так, как ты и говорил, Григорий Лукьянович. Теперь наш государь вдовец!
– Надолго ли? Попомни мое слово, не пройдет и двух месяцев, как Иван новую любаву отыщет.
– Мне-то что теперь делать, Григорий Лукьянович? Страшусь я!
– А что тебе еще делать? Живи себе, как жила.
– Не выдашь меня мужу? – пожалилась боярыня. – Отпустишь теперь?
Посуровел враз Малюта.
