Мария задула свечу, а монах неторопливо и по-деловому стянул с себя ризу. В темноте девица показалась Гришке большим и расплывчатым пятном. Он подошел к ней вплотную и погладил тяжелые груди.
Мария была гладкая и теплая.
– Не здесь, – мягко отстранила инока девица, – а там… У стены сундук стоит. Хватит нам на нем места…
Позже, расслабленный и довольный, Григорий убрал руку с живота бабы и спросил:
– Я вот что хочу тебе поведать. Сегодня у дьяка в приказе был. Умный детина! Игуменом женского монастыря он меня поставил.
– Вот как?
– Да. В сестры ко мне пойдешь?
В темноте Григорий разглядел улыбку Марии, ее счастливое зацелованное лицо. Она еще крепче прижалась к его плечу своим горячим и жадным телом, а потом произнесла:
– За тобой, старец, куда угодно пойду. Теперь даже в монастырь.
Новый игумен Покровского монастыря Григорий за дело взялся строго: двух монахинь, находившихся на сносях, из монастыря удалил с бесчестием, на остальных наложил суровую епитимью.
– Пусть каждая из вас пострадает за грехи своих сестер, – грозно выговаривал он. – Блуд в монастыре надумали устроить! Может, вы со своими молодцами в кельях позапираетесь? Наведу я здесь порядок!
Григорий заставлял сестер проводить время в многочасовых молитвах; повелевал многократно переписывать Библию и разучивать псалмы.
Монахини, привыкшие к вольному житию при прежнем престарелом игумене, тихо роптали:
– Откуда этот изверг взялся на нашу голову! Как его увидим, так сердце от страха заходится. – И дружно жалели почившего игумена. – Кто был праведник, так это отец Павел. Все понимал, теперь таких людей и не сыскать.
Откуда им было знать, что усердствовал Григорий только потому, что как мог боролся с нарастающим искушением.
Скоро Григорий надолго ушел в запой. Скучна была для него монастырская жизнь. Совсем иное дело большая дорога, где можно было не только побродяжить, но и поразбойничать и где с Гордеем Яковлевичем они были настоящими господами.
Всякий боярин перед ними шапку снимал!
Монахини втихую радовались свалившемуся на них освобождению, только по-прежнему продолжали креститься с опаской, когда нужда заставляла пройтись мимо игуменовой кельи.
– Прибил бы тебя господь! Или черти в геенну огненную к себе забрали!
Григорий с тоски великой пил много и подолгу не выходил из кельи. А если и показывался, то совсем ненадолго, только для того, чтобы спеть молебен и обругать божьих сестер во всеуслышание за прелюбодеяние.
Мария, приняв постриг, неотлучно находилась при отце Григории. Сестры примечали блуд, но помалкивали, помня о крутом нраве игумена. А Мария, оставшись наедине с владыкой, передавала ему все, что могла услышать от стариц:
– Голубок ты мой родненький, – расчесывала баба старцу длинные и непокорные волосы. – Ругают тебя сестрицы всяко.
– Погано ругают?
– Погано. Так честят, что и язык повторить не смеет. Аж матерно порой.
Отец Григорий на сию речь поднял длань вверх и мудро изрек:
– Матерные слова есть богохульство, неугодное богу. Вот попомни мои слова, Мария, накажет их господь. Отсохнут у бесстыдниц языки.
Мария, разгоряченная желанием, все ближе пододвигалась к игумену и продолжала:
– А еще они о нас всякое дурное брешут.
– Вот как? И что именно?
– Говорят, будто блудом мы занимаемся. Церковным судом грозят.
– А кто сказал, что это блуд? – искренне удивился Григорий. – Квасок ты мне прохладный вечерами носишь. Жажда и сухота меня мучают.
– А задерживаюсь тогда почему?
– Потому что на ночь мне Новый завет читаешь. Тоже мне блуд… Много ли они о нем знают!.. Но языки я им укорочу, будут знать, как своего владыку оговаривать. На всех без разбора строгую епитимью наложу!
Утром, невыспавшийся и сердитый, Гришка срывал злобу на богобоязненных сестрах.
– Эй, сестра Елена, – почесал игумен пятерней широкую грудь. – Поди сюда!.. Кому велено!
Сестра Елена, красивая юная девица, покорно подошла к игумену и спрятала большие серые глаза под густыми шелковистыми ресницами. «Такая красотища и в монастыре томится!» – всякий раз поражался Гришка, плотоядно созерцая инокиню. К ее хорошенькому личику и стройному стану шла даже грубая монашеская ряса. Чем-то очень неуловимым она напоминала ему Калису.
– Почему во время службы вместе с остальными сестрами молебен не поешь?
– Пою, отец Григорий, только голос мой не слышен, он больше внутри, – смиренно отвечала инокиня Елена.
– А почто сестер божьих к бунту супротив меня подбиваешь?! – мрачнел Григорий. – Словами меня поносными называешь?
– Не мои это слова, от бога они идут, – наконец осмелилась поднять девушка глаза на игумена.
– Вот оно как?! – От этого откровения глаза отца Григория широко открылись, и он проснулся совсем. – Дерзишь, сестра, ой дерзишь! – впал во гнев владыка. – Повелеваю тебе всю ночь стоять в церкви перед алтарем на коленях и ругать себя за гордыню. А теперь целуй! – поднес он руку к губам девушки.
Тонкие нежные пальцы слегка коснулись жесткой ладони игумена, а потом он ощутил трепетный поцелуй.
– Ступай себе!
