– Именно так, Ваше Величество, – отвечал граф Боус и незаметно ступил вперед еще на половину шага.
Сейчас он стоял там, где обычно останавливаются принцы. С этого места было хорошо видно, что Елизавета постарела: кожа на скулах собралась в складки и казалась лишней; углы рта слегка потемнели, пройдет совсем немного времени, и ее лицо изуродуют пигментные пятна старости.
Немногие из смертных стояли рядом: это одна из величайших привилегий – наблюдать за дряхлеющей владычицей.
– Наше место тотчас займут австрийцы и голландцы, последние стараются заполучить расположение князя Ивана огромными дарами и обещают отдать за его старшего сына принцессу.
– Но это произойдет только в том случае, если он пропустит купцов через всю Россию.
– Именно так, Ваше Величество. И тем не менее на их товары он накладывает пошлину, в то время как английские купцы торгуют без всяких налогов. Они свободно разъезжают от Великого Новгорода до Астрахани.
– Если я откажу русскому князю, то Соединенное Королевство Великобритании понесет убытки.
– Совершенно верно, Ваше Величество, – отозвался Боус и придвинулся, как бы невзначай, еще чуть-чуть. – Царь наложит на товары английских купцов штраф, который будет куда значительнее их стоимости.
– Мы поступим по-другому, – продолжала улыбаться Елизавета, внутренне торжествуя победу. – Я пока не буду отвечать князю Ивану на его пылкое признание, а наши купцы пусть по-прежнему продолжают беспошлинно торговать по всей России.
– А что будет потом, когда царю Ивану надоест ждать? – учтиво кланялся Боус, разглядывая на башмаке у королевы огромную брошь с полусотней бриллиантов.
– Потом… я пообещаю ему свою племянницу Марию Гастингс, а пока он будет размышлять над этим предложением, купцы будут служить Англии и своей королеве, – с трудом удержалась от смеха Елизавета.
– Ваше Величество очень проницательный политик, – граф наконец сумел оценить стоимость броши – она равнялась сумме его десятилетнего жалованья.
Ростов Великий встретил Гришку базарным гомоном и воскресным перезвоном колоколов.
Чернец потолкался между торговыми рядами, а потом остановился у огромной бадьи. Он хмуро посмотрел на приказчика и пробасил:
– Браги мне нальешь?
– Ты у хозяина попроси, – беззлобно улыбнулся детина, – может, он и расщедрится. А то ведь много таких ходят, и каждый хочет выпить на дармовщинку.
Подошел купец, почесал подбородок, распушив рыжую бороду, потом подозрительно осмотрел запыленную и латаную рясу монаха, после чего изрек лениво:
– Откуда ты такой взялся? Расстрига, что ли?.. Гривну давай за питие, чай, мы не просто так здесь стоим. А на таких, как ты, не напасешься. Если дармовщинки хочешь, так ступай себе в богадельню.
Григорий положил на прилавок узелок, аккуратным движением развязал его и извлек на дневной свет прощальный подарок Гордея.
– На, бери! – бросил бывший тать гривну.
Монета громко затанцевала по струганым доскам, потом замерла под ладонью купца.
– Так чего же ты раньше-то помалкивал?! – мгновенно подобрел голос купца, и сам он стал похож на деда Берендея, рассказывающего мальцам по вечерам сказки. – От Гордея Яковлевича? Узнаю его метку. Пей, монах, – самолично черпнул он ковшом брагу. – Крепок у меня напиток, устоишь ли?
– А ты не жалей, знай себе наливай! – подбодрил Гришка. – Об остальном моя забота.
Приняв в руки ковш, он большими и жадными глотками осушил посудину и посмотрел мутным взором на купца, который продолжал разглядывать гривну.
– Крепок же ты, однако, детина! Как тебя величать?
– Гришкой зови.
– Так что же для тебя сделать, Гришка?
Григорий утер рукавом лоб и щеки, посеревшие от пыли, и мощно откашлялся в кулак.
– Угол бы мне отыскать на первое время, а там я осмотрюсь… Может, и в монастырь куда подамся… насовсем. Тянет меня в братию!
– У меня в доме станешь жить. Места для всех хватит. Такие я хоромы отстроил, что весь базар поместить можно! Эй, – окликнул купец мальчугана, который топтался неподалеку в надежде за услугу заработать грошик, – проводи инока до моих ворот… И вот тебе за труды, – бросил он копейку на белый булыжник.
Монах с малым давно ушли, а купец, разглаживая ладонью ухоженную бородку, продолжал рассматривать начерченные на гривне знаки.
– Да… После стольких лет кто бы мог подумать, такой гость!
Купеческие хоромины были высоки, и хозяин нисколько не преувеличивал, когда сказал, что под их крышей может спрятаться половина базара. Теперь Гришка понимал, что купеческий промысел может приносить не меньший доход, чем разбойный.
– В таком доме и для меня угол найдется, – кивнул Гришка. – Где тут у вас баня, хочу водицей после дальней дороги окатиться, а то засмердел весь.
– А это рядышком будет, подле Успенского собора. Хороша там баня, – весело отозвался отрок, подбрасывая на ладони заработанный грош.
– Проводишь?
– А монету дашь?
Улыбнулся Гришка, узнавая в мальце себя тридцатилетней давности.
– Держи… Только разве так много заработаешь? Ты бери в руки кистень и на большую дорогу ступай. Вон у твоего хозяина мошна какая великая, с него и начинай.
– Успею еще, – серьезно отвечал малец.
