– Не мой это перстень, государь… а Марфы. Подарила она мне его и любить обещала, а как ты к ней посватался, так перстенек этот через князя Петра Темрюковича я вернул.
– Что-то ты с лица сошел, Василий Григорьевич. Белый совсем стал. Уж не дурно ли тебе стало? Ты бы, Васенька, поберег себя, водицы бы испил. Нет в том лиха, что Марфа тебе приглянулась, она ведь и мне по сердцу пришлась. Осиротели мы с тобой, Василий! Осиротели… Посмотри же на меня, видишь, как я близко беду принял. Один только дух от меня остался. Спросить я у тебя хотел, Васенька, ежели ты к Марфе сватался, так, стало быть, должен знать о том, что хворая она была.
– Когда я сватался к Марфе Васильевне, государь, не была она хворой. Щеки у девки были красные, что яблоки наливные.
– Вот как!
– Да, государь. Резвой была, словно кобылица. Смеялась много. Видать, в самом деле порчу на государыню навели.
– Выходит, нам с тобой одна девица приглянулась, Василий. А я у тебя невесту отбил. Ха-ха-ха! – неожиданно расхохотался Иван Васильевич, высоко вверх задирая подбородок. – Виданное ли дело, царь у холопа невесту отбил! Будет о чем бабам на базарах судачить! Царь за девицей холопа бегал!
Государь веселился искренне, он даже сумел выжать несколько заискивающих улыбок у бояр, которые стояли в полупоклоне и со страхом наблюдали за беседой царя со своим холопом. В привычке государя было менять гнев на милость, в характере царя была и тяга к беспричинному веселью.
Чего же он удумал в этот раз?
– Так вот тебе за то награда!
Царь размахнулся и что есть силы ткнул Василия Грязного посохом в лицо. Острый конец сковырнул глаз, который липким сопливым комком упал на пол.
Бояре в испуге замерли.
– За что, государь?! За что?! – прикрыл ладонями лицо Василий Григорьевич.
– Это тебе за службу верную! – хохотал Иван Васильевич. – А теперь добейте Ваську, полно ему мучиться.
Уцелевший глаз Василия Грязного с ужасом взирал за тем, как Малюта Скуратов неторопливо вытащил кинжал из ножен и стал приближаться к нему спокойным шагом.
– Нет… – шептал Грязный. – Нет! – Казалось, он позабыл про боль и продолжал отступать в самый дальний угол, и когда спина натолкнулась на крепкие руки бояр, которые не смели принять в свой круг отверженного, Васька Грязный неожиданно распахнул кафтан и показал пальцем на сердце. – Вот сюда бей, Григорий Лукьянович.
– Не беспокойся, Василий, не промахнусь, – усмехнулся Скуратов-Бельский и что есть силы ударил кинжалом в грудь Грязному.
Рухнул на пол Василий Грязный. На одного государева любимца во дворце стало меньше.
– Оттащите смердячую падаль во двор, – распорядился самодержец.
Рынды ухватили Василия Грязного за ноги и поволокли прочь из царских сеней.
– Хлипкий оказался женишок, – усмехнулся Иван Васильевич, – от одного удара свалился. Что мне теперь холостому делать, бояре?
– Что изволишь, батюшка. Ты наш господин, мы твои холопы, – дружно заверили бояре самодержца, не смея смотреть в его глаза.
– Невест поеду выбирать! – объявил громко государь. – Все ли готово, Григорий Лукьянович? – спросил он.
– Все выполнено в точности, государь, – отозвался холоп, – как ты и наказывал.
– Тогда со мной поехали, бояре, может быть, вы мне поможете невесту выбрать. Моих-то девок, что я отбираю, все травят, а у вас, должно быть, глаз легкий. А я за эту милость вам низенько в ноженьки поклонюсь.
У Красного крыльца стояло две дюжины саней. Царские сани были особенно нарядны – расшиты красным и желтым цветом; оглобли напоминали вытянутые шеи диковинных птиц; борта резные, выкрашены синей глазурью и походили на гребни застывших волн.
Уселся Иван Васильевич на меховую подстилку и поманил к себе перстом Владимира Ростовского.
– Ты теперь для меня, Владимир Семенович, вместо родственника остался. Слышал я о том, что ты крестным отцом у Марфы Васильевны был?
– Верно, государь, тебе сказали, – вздохнул князь Ростовский. – Был я у царицы крестным отцом. Мы с Василием Собакиным приятели большие.
– Садись подле меня в сани, как-никак крестный батюшка самой царицы!
– Спасибо, государь, за честь великую! – обомлел князь от радости.
– И ты, Малюта, рядышком устраивайся, – ласково обратился Иван Васильевич к любимцу. – Самые красивые невесты за московскими посадами встречаются, а потому дорога у нас будет долгая. Веселить нас, князь, историями будешь, – расхохотался государь.
Передернуло от страха Владимира Ростовского от такого соседства, но полы шубы откинул, приглашая Малюту присесть, и Григорий Лукьянович опустился рядом с князем.
Самодержец продолжал:
– Слышал я, Владимир Семенович, что ты некогда до баб был охоч. Прежде чем свою женушку сосватал, немало девиц перепортил. Чего ты примолк, князь, или брешет народ?
Князь Ростовский попытался улыбнуться:
– Случалось такое по молодости, Иван Васильевич, чего греха таить!
– Выходит, в бабах ты толк понимаешь, князь. Вот ты мне и посоветуешь, какую из боярышень к венцу подвести. А может, у тебя еще одна крестница есть? Ха-ха-ха!
– Нет у меня более крестниц, Иван Васильевич. А за доверие спасибо… Только сумею ли я с этой честью справиться?
