— Что же это значит, что Исаак выставил на квитанции двадцать второе ноября? — спросила Серафима Ивановна. — Ведь нынче у вас двенадцатое декабря?
— Исаак... всегда так выдаёт квитанции, — отвечал Гаспар, — у него уж так заведено, чтоб легче рассчитывать проценты. Проценты он всегда берёт за месяц, если даже заложенная вещь выкупается через неделю.
— При первых деньгах непременно выкуплю это проклятое ожерелье... ну, а
— Завтра утром, как только встанем, — отвечал Гаспар, — мы можем съездить за ними, и если даже вам будет угодно, взять у меня больше...
— Завтра утром! Разве я вам не сказала, что мы завтра чуть свет едем в Амстердам?
— Можно бы, если прикажете, отложить на денёк или на два, а не то когда возвратимся, ведь мы не надолго уезжаем: убьём вероломного да и назад!
— Оно так! Да с чем же я поеду? У меня всего восемьсот ливров осталось.
— Прошу вас знать, милостивая государыня, — с достоинством отвечал гасконец, — что я ни за что не потерплю, чтобы мы ехали иначе, как на мой счёт: всё моё состояние и самого себя повергаю я к ногам вашим. Сейчас же... или ужо ночью схожу к моему другу, барону ван дер Ховену, очень богатому голландцу, у которого возьму верящее письмо на амстердамского банкира и, кстати, захвачу с собой несколько комплектов белья, дорожные башмаки и всё, что нужно. Барон живёт в двух шагах отсюда, и завтра утром моя прелестная Нереида будет ещё покоиться под благодетельной сенью Морфея и Купидона, как я явлюсь к ней во всеоружии, как Минерва... А что на время нашего отсутствия намерены вы делать с маленьким Мишей?
— Не говорите мне о Мише, говорите мне только о мщении... Миша может продолжать учить свою Анисью, которую он так хорошо выучил, что она совсем от рук отбилась. Кабы вы слышали, что она давеча наговорила мне!.. Пусть он баклушничает с ней и с вашим Альфредом, какое мне до него дело: деда и отца его сослали в Каргополь, им теперь не до Миши; чай, боятся, как бы своей головой не поплатиться... Поезжайте ж скорее к вашему барону; да заезжайте, кстати, за Аниськой; чтоб она непременно сейчас же выписалась. Напомните ей, что я обещала показать ей одно очень интересное письмо.
— Извольте, сударыня... Ну, а если я в самом деле буду так счастлив, что выйду победителем из предстоящего мне боя, если мне удастся отомстить за вас, моя божественная богиня, то позволите ли вы вашему невольнику, с восторгом и беспрекословно жертвующему для вас жизнью, позволите ли вы попросить у вас одной, только одной награды?
— Хорошо! Вы умеете держать, когда секут?
— То есть как это? — спросил гасконец, удивлённый такой внезапной переменой разговора, — признаться, никогда не пробовал, не случалось, извините.
— Ну, а если я прикажу вам подержать?..
— Кого?
— Не всё ли вам равно кого. Кого велю. Вы не раз повторяли, что для меня вы родного отца не пощадите.
— Мой отец уже лет пятнадцать как скончался, а если б он был жив... О! Если б только он был жив и имел несчастие прогневить вас, как, например, Даниель... О! Тогда бы я не поколебался ни на минуту...
— Хорошо! Ужо увидим!.. А какой это вы просили награды?
— Чтобы вы... чтобы вы согласились, если это только не очень обеспокоит вас, навсегда забыть неблагодарного изменника и чтобы вы благосклонно изволили взглянуть на вышеименованного невольника, с таким рвением и так слепо исполняющего ваши приказания.
— Отправляйтесь-ка к барону, любезный Гаспар, там увидим, кажется, и теперь вы не можете жаловаться на мою неблагосклонность. Да что это наша кухарка провалилась? Зайдите к хозяйке. Не у неё ли она? Да велите ей накрывать, я буду ждать вас к ужину.
Из трёх приказаний, данных Гаспару его
