Фургон остановился. Сначала ничего не происходило, никто не приходил за ним. Том кое-как поднялся, подошел к дверному оконцу, посмотрел сквозь мелкую решетку и увидел двор полицейского участка, окруженный высокой кирпичной стеной; конюха, ведущего по открытому двору лошадей; ворота в дальней стене, через которые они въехали, их закрывал пожилой сторож без ноги, на короткой деревяшке. Несмотря на увечье, двигался он легко и проворно.
Сэйерс снова опустился на пол и вскоре услышал приближающиеся шаги. Потом прогремели замок и засов. Одетый в форму полицейский через решетчатое окошко заглянул внутрь, удостоверился, что задержанный не собирается выскочить из фургона и начать драку.
Дверь открылась. Сэйерса ожидали шестеро полицейских, дюжих, опытных, во главе с сержантом, самым высоким из них; в руках у всех были дубинки, и Сэйерс подумал, что его станут бить сразу, еще до того как он ступит на порог камеры предварительного заключения. Он ошибся; его просто окружили и, подталкивая, повели ко входу в участок, мрачное здание красного кирпича, выходящее окнами во двор.
В последующий час его сначала повели на осмотр к врачу, а затем сфотографировали. Наручники с него сняли, и он смог наконец надеть и застегнуть рубашку и пиджак. Он не сопротивлялся, спокойно шел в окружении полицейских куда приказывали, останавливался где говорили. Понимая беспомощность своего положения и бесполезность протеста, он давил в себе любую попытку спорить или возмущаться. Том решил сохранять спокойствие, а высказать свои претензии, когда ему дадут такую возможность. «В противном случае, — думал он, — я только вызову у них ненужное раздражение».
Ни на секунду его не оставляли одного, без охраны. Наконец привели в комнату, где находились трое полицейских в штатском — Себастьян Бекер и двое других, намного старше его по возрасту и, видимо, по званию, с окладистыми бородами и колючими маленькими глазками. Щеки их подпирали высокие крахмальные воротнички. Верзила-сержант, пропустив Сэйерса, остался в дверном проеме, стенографист в углу комнаты нагнулся над бумагой, готовый записывать слова обвиняемого. Кирпичные стены в комнате были покрашены, узкое окно находилось высоко под потолком. О том, чтобы быстро допрыгнуть и вылезти через него, не стоило и думать.
Посреди комнаты стоял стул, и Сэйерсу разрешили сесть на него. Ему зачитали обвинения, после чего предложили рассказать о себе. Назвав свое имя, дату и место рождения, сообщив о себе другую, как ему казалось, необходимую для полиции информацию, Сэйерс заговорил о самом главном, о том, что, по его убеждению, должно повлиять на всю его дальнейшую судьбу. Он знал: прямота и скрытность, хладнокровие или слабость — все черты его характера будут выявлены и описаны, и по ним станут судить о нем и выносить решение.
— Семь лет я профессионально занимался боксом и завоевал несколько чемпионских титулов и призов, — начал он рассказ о себе. — Однако мне пришлось бросить бокс — на меня напали на улице какие-то хулиганы и ударили металлическим прутом по руке. В то время я тренировался в Чесхэме, готовился к бою с Чарлзом Уэйнрайтом. Это нападение я расценил как попытку повлиять на результат поединка. Травма оказалась серьезной. Перед матчем я одолжил у маркиза Реддсли тысячу фунтов и обязан был вернуть их.
Я написал пьеску о боксере, набрал небольшую труппу и стал давать представления в маленьких залах. Спектакли вскоре сделались очень популярными — ведь как боксера меня знали многие. Вскоре мне удалось вернуть долг. К сожалению, самые известные имена стираются из людской памяти слишком быстро, и мне пришлось бросить артистическую карьеру и заняться управлением театром. Я служил управляющим в нескольких труппах, а в последние два года являюсь заместителем мистера Уитлока.
Пожилые мужчины слушали Сэйерса с отсутствующим выражением лиц. Иначе вел себя Бекер. Он с интересом разглядывал Сэйерса, подавшись вперед, чтобы не пропустить ни слова. Казалось, он искал в речи хотя бы намеки на улики, но не находил их.
— Не понимаю вас, мистер Сэйерс, — произнес он. Фраза относилась к самому Сэйерсу, повествование его он определенно понимал.
— Я тоже многого не понимаю, мистер Бекер, — отозвался Сэйерс. — К примеру, почему я здесь?
— Наверное, неутолимая жажда крови? Не имея возможности выместить ее на ринге, вы перенесли ее в свою жизнь? Одни убивают из-за денег, другие — из ревности или мести. Гнев или страсть тоже могут привести к убийству. Но ни разу в жизни я не сталкивался с убийством столь жестоким, совершенным исключительно ради удовлетворения страсти к самому убийству.
— Я никого не убивал.
— Один из ваших противников ослеп от ваших ударов.
— Я дрался по правилам. Бокс — рискованный вид спорта.
— Вот смотрю я на вас, Сэйерс, и никак не возьму в толк — то ли вы сумасшедший, то ли маньяк.
— Вы смотрите на невиновного человека, мистер Бекер.
