Она посмотрела на окно. Шторы на нем были отодвинуты в сторону и перевязаны, в комнату проникал свет уличного фонаря.
— Его следовало бы пощадить. Ведь он искренне считает меня достойной спасения. Разве это не лучшее доказательство его безумия?
— Что еще вы могли бы сообщить мне? — спросил Себастьян.
Она опустила голову.
— Ад — очень холодное место. Там лед превращается в пепел.
Себастьян ждал, но Луиза замолчала, давая понять, что разговор окончен.
— В таком случае мне остается только поблагодарить вас и пожелать доброй ночи.
Луиза позвонила в колокольчик, вызывая Немую, дабы та проводила Себастьяна вниз. Где-то залаяла собачка, встревоженная звуком колокольчика. Луиза Портер выглядела подавленной. Она провела рукой по лбу, будто пытаясь что-то вспомнить.
— Том Сэйерс ничего не понимает, — проговорила она. — Даже если мистер Уитлок и демон, мне это безразлично. Мне в последнее время безразлично вообще все.
Себастьян не нашел ничего лучше, кроме как пробормотать:
— Простите, мисс Портер.
В неловком молчании они ждали появления Немой. На углу стола, прямо под локтем, Себастьян вдруг увидел небольшую стопку красочных приглашений, ярких, пахнущих свежей краской, явно недавно привезенных из типографии. В тексте выделялись слова «свободных и благоразумных», написанные крупнее других, мягким округлым почерком. Повинуясь выработанной с годами привычке, Бекер быстро снял верхнее приглашение и сунул в рукав. В этот момент на пороге комнаты появилась Немая.
Когда Себастьян вышел на улицу, приглашение находилось в его руке. Он приблизился к уличному фонарю, посмотрел на окно гостиной. Свет в ней не горел. Инспектор поднес к глазам карточку и прочитал: «Приглашает мисс Луиза Портер. Избранных джентльменов, свободных и благоразумных».
Ниже стояла послезавтрашняя дата, время — полночь, и сообщался адрес. Себастьян поморщился. Текст отдавай декадентством, вырождением. «Странно, — подумалось ему. — Даже очень странно».
В театре «Лицеум» продолжали ставить так называемую шотландскую пьесу. Критики отзывались о ней, в общем, неплохо, не делая особых замечаний. Уильям Арчер умеренно похвалил Ирвинга за то, что тому «удалось наконец-то не шокировать зрителей чрезмерной жестикуляцией и мимикой». Эллен Терри в роли леди Макбет также удостоилась нескольких положительных фраз. Правда, закончил Арчер едким предположением, что, по слухам, актриса собирается отказаться от роли.
Брэм Стокер лучше всех знал цену слухам. Ежевечерние крики тонули в овациях и приветственных возгласах зрителей. В зале никогда не было ни одного свободного места. Эллен Терри клялась, что ни на йоту не отходит от текста. Сарджент умолял ее позировать ему в театральном платье с голубыми и зелеными переливами, обклеенном настоящими крыльями жуков и стрекоз, с волосами, выкрашенными в кроваво-красный цвет. Билеты на спектакль раскупались на месяц вперед, что даже по стандартам «Лицеума» считалось громадным успехом.
Поздним вечером, по окончании спектакля покинув театр, Стокер не пошел сразу к себе домой, в Чейн-уок, в район Челси, а направился прямиком в Сент-Мартин-лейн, где в укромном уголке, неполадку от Лестер-сквер, находился неприметный и мало кому известный паб. Посещали его в основном бывшие спортсмены. Заплатив швейцару за вход шесть пенсов и получив жетон, который мог обменять на грог или пиво, не намереваясь, правда, брать ни то, ни другое, ирландец ступил внутрь и поднялся по лестнице в верхний зал.
За стойкой сидел здоровяк с перебитым носом и болтал со своими приятелями, мощными, с бычьими шеями типами, явно бывшими боксерами. В ранние вечерние часы, когда залы заполнялись народом, кое-кто из них стаскивали с себя рубашки и проводили спарринги, после чего обходили зал, а затем снова возвращались к стойке. На стенах висели портреты давно ушедших в мир иной знаменитых боксеров: слоноподобного Билли Нита, «ланкаширского чемпиона» Боба Грегсона, бьющихся на ринге Джека Рэндалла и Неда Тернера. Рядом красовалась гравюра, изображавшая владельца паба, молодого, со свирепым лицом и наглым взглядом. В нескольких футах от нее восседал его современный, насквозь пропитанный джином образ с физиономией еще более злющей.
В подобной компании Том Сэйерс, скромно сидевший в одиночестве за одним из дальних столов, оставался незаметным. В сущности, его мало кто знал из-за краткости боксерской карьеры. Нос у него был прямой, шрамов на лбу не было, и уши не походили на лепешки.
Заметив входящего в зал мужчину, еще не узнав Стокера, Сэйерс резко вскинул голову. По одному его виду Стокер догадался, что у экс-боксера уже заготовлен план побега через запасной выход и он ежесекундно готов вступить в бой, дабы пробить себе дорогу к нему. На столе перед Сэйерсом лежало несколько листков бумаги — он составлял очередное письмо Луизе. Початая бутылка и грязный стакан стояли недалеко от скользившей по листку руки. Лицо Сэйерса горело. Он окинул Стокера туманным взглядом.
— Том, — печально произнес ирландец, ткнув пальцем в сторону бутылки, — что вы делаете? Зачем? Алкоголь вам не поможет.
