— Партия и государство комсомолу верит! — Хрущев вышел из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. — Олимпиадой доволен, и с фестивалем — понимание есть. Но я еще вот что сказать хотел. Вы, ребята, часто деньги просите, и вообще, каждый приходит сюда и деньги требует, словно я министр финансов! Бюджет не резиновый, давая вам на Стокгольм, а туда дать придется, надо кому-то с деньгами отказать. А экономия, о которой мы на каждом шагу кричим, где экономия? — уставился на Шелепина Никита Сергеевич. — Нету экономии! Сколько у тебя в районном комитете комсомола сотрудников, знаешь?
— От десяти до двенадцати человек работает. Кое-где больше, смотря какой район, — ответил Шелепин.
— Надо сокращать, кончать с бюрократией. Комсомолу следует реальные дела делать, а не карандаши в кабинетах точить! Кстати и карандаш денег стоит, раздай на двадцать человек по карандашу, сколько за год будет? А райкомов сколько? Уйма! Оставляй двух, в исключительном случае трех работников на райком, остальные путь на общественных началах приходят, заодно и проверим, кто по-настоящему с комсомолом. Вам, ребята, надо на свои денежки жить, а не в государственный карман лазать, сумеете так жить, будет вам честь и хвала! Режьте штат, не мешкайте! Что в комсомольце главное, разве кабинет? Задор, главное, огонек! Огонек в груди есть — идет дело, а нет огонька, сколько не плати — воз и ныне там. Пожилые люди сжились с былым, их трудно переделать, а молодость, она сверкает, глаза — как звезды! Что отличает комсомольца? Какие его характерные черты? Пунктуальность, собранность, задор, непримиримость! И это в нашей молодежи бурлит! — с восторгом вещал Хрущев.
— Вам бы с этими словами на комсомольском Съезде выступить! — умилился Брежнев.
— Выступлю, если позовут! — отмахнулся Первый Секретарь. — Почему одни, точно на крыльях летают, и все дела у них спорятся, а другие еле ноги волочат? Что они, из другого теста? — пытал комсомольцев Никита Сергеевич. — Сознания не хватает, — определил он, — пролетарского сознания! Для этого комсомол и призван глаза ребятам раскрыть, в хорошее дело вовлечь! Иногда, безусловно, брак попадается, брак даже в партию проникает, тут кривить душой не буду. Но с разгильдяями нам не по пути! Строже надо спрашивать. Так, Леонид Ильич?
— Именно так!
— Сам, видать, в Казахстане на девок заглядывается, а теперь сидит, поддакивает!
— Смотрел на девчат, правильно сказали, не скрываю. Я же живой человек!
— Живой, живой! — похлопал его по плечу Никита Сергеевич. — За что люблю тебя, Леонид, так это за прямоту! Но партия никому спуска не даст, чуть что, так прямо в газету, и вон из партии! Тут одна неприятная бумага мне поступила, позавчера ее принесли. Это и к тебе, уважаемый Леонид Ильич, относится, и еще к отдельным товарищам. Речь там идет о распущенности, а точнее — о сущем разврате! Некоторые скажут: мол, дело житейское, но я категорически против подобных явлений! Коммунист — это почти человеческий идеал. С каждым днем коммунисты должны делаться лучше, иначе кто к коммунизму придет? При коммунизме у любого человека должно быть сознание коммунистическое!
— Что случилось-то, Никита Сергеевич? — насторожился Брежнев.
— Ничего сверхъестественного, собственно, не произошло, просто, наш министр культуры бл…дун!
— Георгий Федорович? — уточнил Шелепин.
— Ге-ор-гий Фе-до-ро-вич! — тонюсеньким голоском передразнил Хрущев. — Ублюдок он, а не советский министр! Позорит партию, стыд и совесть потерял! То в Малый театр мчит, то в Оперетту, но больше его на киностудию, к тамошним барышням заносит. А на киностудии — тревога, аврал — министр едет, бегают, переживают! Что министр спросит? По какому поводу к нам? Но скоро раскусили его, не по рабочим вопросам он торопится, а приходит подыскать себе очередную пассию! Вот, товарищи, до чего мы со своей либеральностью докатились, какое растление на наших глазах творится!
— Это жизнь, Никита Сергеевич! — вступился Брежнев.
— Жизнь! — яростно обернулся Хрущев. — Это мерзость! Мы стоим на социалистических основах, у нас семья — ячейка общества, можно сказать фундамент социализма! А бл…во есть бл…во! Даже церковь, которую я всей душой ненавижу, потому что там сплошная ложь и притворство, даже церковь в грехах выделяет — не прелюбодействуй! Смертельный грех прелюбодеяние, а у нас кто только бабу в кусты не тащит! Мы за такие явления в шею гнать должны, а тут неприкасаемые выискались! Ты, Леонид Ильич, сам смотри не попадись. Я тебя от Комитета партийного контроля спасать не буду!
Брежнев изобразил страдальческое лицо.
