Премьер раскраснелся. Ему были неприятны и даже оскорбительны хрущевские речи: «Ну, сделай вид, что ничего не знаешь, притворись для приличия, так нет, стоит, попрекает!»
— Я и есть твой товарищ, поэтому говорю! Уже шоферня над тобой насмехается. Мы, Коля, новый светлый мир строим, а ты его чернишь. Твои поступки с твоим высоким положением не сочетаются! Ты же не аристократ, с детства разнузданный, ты коммунист, образец человеческой нравственности, а ведешь себя прямо мелкобуржуазно!
От досады и оскорбления Булганин сделался пунцовый как рак.
«Какой он мне друг, если за пустяки, за баловство, такую выволочку устроил? Недруг он, да и вообще!»
На глаза Николая Александровича навернулись слезы — все любят его, уважают, никто никогда сотой доли хрущевского возмущения не высказал! А ведь в Коммунистической партии есть люди поважней Хрущева. Ворошилов есть, Молотов, Каганович! Молчал бы, Никита!
— Ты, Никита, предвзято говоришь. Я веду себя корректно, а если с кем и встречаюсь, то по обоюдному согласию. Сам знаешь, сходятся люди, расходятся, это жизнь.
— Сходятся, расходятся, но не так, как ты! — гаркнул Хрущев.
— А как?! Встречи мужчин и женщин — дело обыкновенное, кругом подобные истории! — кипятился Николай Александрович.
— И ничего хорошего!
— Даже Сталин не ругался, а ты, как банный лист к заднице, приклеился! Про Костю Рокоссовского докладывали, что четыре любовницы в Варшаве имеет.
— Ты Сталина не приплетай.
— Приплел, потому что Сталин долгие годы страной управлял! И как бы там ни было, порядки установил, и мы с тобой при нем находились и служили ему! Он имел такт, уважал меня, а ты как бешеная собака набросился!
— Подобные пережитки должны искореняться! Низость надо предать гласному осуждению! А как, глядя на тебя, это сделать? Никак!
— Вот и отвяжись! Не хочу больше на эту тему разговаривать! — Булганин встал и не попрощавшись ушел.
Красная Пресня была вымощена булыжником, многие дороги в Москве стали закатывать асфальтом, но по Пресне строго указали — оставить мощение! И это правильно: ведь Красная Пресня место историческое, революционное, здесь кипела битва, возводились баррикады. Именно на Пресне рабочие всерьез столкнулись с царскими войсками.
«Надо про то Илюше рассказать!» — подумал Никита Сергеевич, но удержался: слишком мальчик был маленький, не поймет.
Илюшу везли в зоопарк.
Зоопарк — неописуемая радость для детей! Хрущевы не торопясь прошли вдоль пруда, покормили уток, гусей, лебедей, к которым целой гурьбой присоединялись вездесущие, звонко чирикающие воробушки; постояли у вольера с оленями, посмотрели на белых медведей, волков, лисиц; с интересом рассматривали лупоглазого, лохматого, постоянно что-то жующего, тибетского яка; покормили морковкой, предусмотрительно прихваченной Ниной Петровной, пушистых зайчат; миновали высокую клетку с орлами и вышли к загороженному решеткой водоему.
— Пап, здесь крокодил живет? — спросил Илюша.
— Нет, сынуля, бобры.
— А почему их не видно?
Никита Сергеевич взглянул на темные воды, крутые каменные берега, заваленные кучей веток.
— Обедать пошли, — объяснил он.
— А-а-а! — протянул сынок.
— Хочешь крокодила посмотреть?
— Конечно! По улице ходила большая крокодила, она, она зеленая была! — радостно запел маленький Илья.
Крокодилы сынишке понравились. Папа держал его на руках, чтобы было лучше видно.
— А теперь веди меня ко львам! — попросил мальчик.
Директор зоопарка побежал впереди, показывая дорогу. По пути мама все-таки разрешала Илюше съесть мороженое. Отец по примеру сынка тоже угостился мороженым, сначала он съел свою порцию, а потом и порцию, предназначенную для Нины Петровны.
— Ну, какой ты, папа, красавец, мое эскимо съел! — качала головой супруга.
Никита Сергеевич поспешил за новым.
Львы произвели неизгладимое впечатление. Их было четверо. Один с огромной гривой — вожак, и три львицы.
— Скажите, — обратился к директору Хрущев, — а где сталинский лев?
— Вот же он! — указал на вожака директор.
— Этот?
— Да. Благодаря ему и выживаем, — разоткровенничался провожатый. — Когда льва нам передали, Мясокомбинат № 3 принял обязательство сталинского льва мясом обеспечивать, а мы к нему остальных хищников приписали.
— Что за история, Никита? — заинтересовалась Нина Петровна.
Никита Сергеевич посадил Илюшу на шею и развернулся к жене.
— Один доктор из Южно-Африканского Союза, европеец…
— Ван Ашвеген, — подсказал директор.
— Ага. Подарил Сталину льва, в знак выражения, так сказать, самых искренних чувств. Подарил, и Громыко поручили его привезти. Целое дело было. Хорошо этот Ван Ашвеген сопровождающих дал. Пароход за львом снарядили.
— Лев был небольшой, Никита Сергеевич, львенок.
