Завидово еще не благоустроили. Этот первый дом, где происходила трапеза, планировался не для первых лиц, а для руководителей рангом ниже. Советское руководство и главы иностранных делегаций должны были располагаться в особо комфортабельных условиях. Основное здание только планировали строить, так же, как островерхий широкий терем для шумных застолий. Для терема этого уже разметили площадку и после зимы, собирались закладывать фундамент. На будущий год на берегу Волги должен появиться полностью законченный объект, при этом здания будут стоять обособленно, то есть находиться хотя и рядом, однако не в зоне прямой видимости. Такое размещение Никита Сергеевич подсмотрел на острове Брион в гостях у Иосипа Броз Тито.
Хрущев подошел к окну и выглянул на двор. В свете фонаря снег перед домом лежал белый-белый, пушистый-пушистый.
— Метет? — поинтересовался Булганин.
— Стихло, — не оборачиваясь, ответил Никита Сергеевич. — Помнишь, как Сталин не разрешал снег возле дома убирать, чтобы следы видеть и наверняка знать, что к нему никто не пробрался?
— Каждый вечер перед окнами следы выискивал. Не знали, где ему на ночь стелить, никогда не говорил, где ляжет. Так в четырех местах и застилали.
— Жил Иосиф, как пес. Никому не верил, всех подозревал.
— Может так и надо, когда властвуешь? — предположил Николай Александрович.
— Эй, философы! — позвал Жуков. — Давайте жахнем!
— Я — за! — отозвался Булганин. — Только водку пить не буду, мне коньяка налейте!
От спиртного у Хрущева приятно кружилась голова.
— Давайте на следующие выходные в театр пойдем? Давненько мы в театре не были! — предложил он.
— Булганина туда волоком не затащишь, у него теперь новая пассия, — высказался Жуков. — Серовы вот-вот родят, Ване дома находиться положено, да и мы с Галей над ребенком каждую ночь трудимся, так что идти тебе в театр одному.
— Тогда отменяется театр, — разочарованно просопел Хрущев и принялся наполнять рюмки.
— Нина Теймуразовна из тюрьмы письмо написала, — сказал Николай Александрович.
— Сидит? — нахмурился маршал.
— Сидит.
— Нехорошо, — покачал головой Микоян, — неправильно.
— Отпустим! — высказался Хрущев. — Ты, Коля, не возражаешь?
— Нет.
— Георгий Константинович, а ты?
— Не живодер, можно отпустить. Только в Москву пусть не лезет.
— Ты, Ваня, с Руденко, с прокурором, этот вопрос обсоси, решите, как лучше сделать, — распорядился Никита Сергеевич. — А Серго, сын Лаврентия, где?
— С женой и детьми, в Челябинске, в ссылке.
— Отправь мать к нему!
— Они просят фамилии сменить. С фамилией Берия жить как-то неудобно, — доложил Серов.
— Так в чем дело, меняй!
— Хотел согласовать.
— Считай, согласовали. Ведь так, ребята? — посмотрел вокруг Хрущев.
— Принимается! — отозвался Жуков.
— А Василий что? — вспомнил про сталинского отпрыска Микоян.
— При Сталине к детям и женам «врагов народа» снисхождения не было! — жестко взглянул Жуков. — В лучшем случае лагерь, а нет, так и пуля!
— Мы не Сталин, — за Микояна ответил Булганин. — Дети здесь при чем?
— Надо б и с ним решить, отправим в ссылку, в Горький или в Ашгабат, так справедливо будет, ведь два с лишним года Вася за решеткой, — высказался Николай Александрович и потянулся за рюмкой.
— Молотова придется уламывать, — заметил Хрущев.
— Так что?
— Попробую!
Хрущев взял мандарин, почистил, разделил на две половины, одну оставил себе, а другую протянул Булганину:
— Закуси, Коля!
Николай Александрович допил коньяк и сунул в рот мандарин.
— Приятно, что мы сегодня порядок наводим, но скажу честно, Сталин с Молотовым палку перегнули! — проговорил Жуков. — А ведь поражениям в войнах мы обязаны только им, они кадры военные изничтожили!
— А сколько гражданских «врагов» нашли? — вздохнул Микоян.
— Что ни говорите, а Сталин — фигура глобальная, ее обрушать нельзя! — замотал головой Булганин. — Не все при Сталине было плохо, не все!
Хрущев, как ужаленный, подскочил на стуле:
— Что — не все?!
— Дети рождались! — заявил Николай Александрович.
— Товарищ Булганин, не переставая, о детях думает! — хмыкнул Жуков.
— Он не о детях, а о процессе деторождения думает! — смеясь, уточнил Анастас Иванович.
— Ну вас к лешему! — отмахнулся председатель правительства. — Вы такие истуканы, что ничегошеньки не понимаете! Зачем на охоту ехали — развеяться, а тут, такого страху нагнали, кисель стынет! Я спать пойду, завтра вставать рано!
Охотники стали расходиться.
За окнами поднялась метель, колотил в ставни декабрьский хмурый ветер. Где-то под крышей что-то шаркало, стучало, видно, не закрыли, как следует, слуховое окошко, или остались по обыкновению от строителей на чердаке брошенные в суматохе обрезки досок, поломанные инструменты, да пустые коробки, которые со злостью тормошил упрямый сквозняк. Россия утопала в снегах, в морозах, молилась о Божьем благословении и засыпала, убаюканная пургой.
