— Сталин кино любил, — усаживаясь на кровать, продолжал супруг. — Обычно под вечер звонит и кино смотреть зовет. Мы многие картины наизусть выучили, раз по десять их отсмотрели. В большинстве фильмы были на иностранных языках, как правило, на немецком, иногда попадались английские, а языками иностранными никто из нас не владел. Министр кинематографии Большаков переводил. Он, правда, тоже языков не знал, зато знал, какие фильмы будут показывать, списочек из двух-трех картин ему Власик подсылал. Большаков, как проснется, сразу в министерство летит, с переводчиками запрется и фильмы крутит, старается суть уяснить. Кое-что, конечно, запоминал. Вечером сидим у Сталина, кино идет, а Большаков нам своими словами переводит, часто невпопад. Случалось так, что он напрочь забывал, о чем речь, — хихикнул Никита Сергеевич. — В таких случаях бубнил скороговоркой, что на ум пришло, как у того чукчи — что вижу, то пою! Видит — встает герой и что-то балакает. Большаков это так переводит: «Вот он встал, прощается!» Мы над ним умираем, подшучиваем. Особенно Берия подтрунивал, наклонится над толмачом, трясет за руку: «Смотри, смотри! Побежал, побежал!» Смешно было, — вспоминал Хрущев. — Смешно и грустно.
Нина Петровна улыбнулась.
— Аденауэр вина прислал, — сказала она.
— С немцами потихоньку налаживается! — выговорил Никита Сергеевич. — Когда американцы узнали, что Аденауэр в Москву летит, сильно загалдели, как бы коммунисты не перетянули немца на свою сторону. Мы сейчас их пленных отпускаем.
— Хорошо, тогда лошадь канцлера не опрокинула, — заулыбалась Нина Петровна. — Не знаю, кому пришло в голову пригласить старика на охоту, уж не тебе ли?
— Не-е-е! — затряс головой муж. — Булганин виноват. Аденауэра тогда чуть не заморозили, морозяка стоял нешуточный!
— А мозельское второй раз шлет, понравились мы ему, — решила Нина Петровна.
— Капиталистов, Нина, катай, не катай, угощай, не угощай, они свое дело знают туго, наш брат рабочий им не по душе. И Аденауэр хитрющий бес. Все, спать будем! — Хрущев завалился в кровать.
Нина Петровна откинула одеяло, готовясь лечь.
— Помнишь, на месте храма Христа Дворец Советов строить собирались? — спросил муж.
— А как же!
— Сегодня сказал — стоп!
— Почему?
— Невыгодно, слишком велик, — объяснил Никита Сергеевич. — Кто додумался высоту в 450 метров делать?!
— Высоко! Кто ж такое сообразил?
— Архитектор Иофан. Одна фигура Ленина на крыше в 150 метров! Если б подобное сотворили, в пасмурный день и половину Ленина не разглядишь! Москва, Нин, не Сочи, здесь дожди гуляют, солнышко тут — по праздникам, вот и ищи Владимира Ильича в облаках! Неудобно могло получиться. Что-нибудь земное вместо Дома Советов придумаю. Может, бассейн? — неожиданно сказал муж. — Бассейн чем плох? Трудящиеся купаться придут. Такой сделаем, чтобы и зимой работал.
Нина Петровна пожала плечами, но разговор этот продолжать не стала — бассейн так бассейн!
— Наш Сережа, похоже, всерьез с Лелей Лобановой дружит, — проговорила она.
— Правда?
— Да. Это хорошо. Боюсь, чтоб Сергуню дурная компания не закрутила, — вздохнула жена. — Леля вроде девушка серьезная.
— Серьезная.
— Все равно пригляд нужен!
— У семи нянек дитя без глаза! Взрослый, пусть сам думает, — Хрущев помрачнел. Вспомнил первенца, Леонида. Во время войны сын был ранен и попал на излечение в Кировский госпиталь. Там по пьяному делу он застрелил человека, боевого офицера, своего товарища. Напились и, как по молодости водится, стали геройствовать, хвастаться, спорить, кто лучше стреляет. Поставили этому несчастному на голову бутылку — и давай палить, вот Леня Хрущев вместо бутылки в лоб и угодил. По очереди стреляли, сначала с бутылкой на голове стоял Леонид, потом Саша Моторный, второй товарищ-летчик, а после — этот несчастный. Хрущев любил сына, души в нем не чаял, отважный был парень, видный, широкоплечий. Как только враг напал на Родину, не задумываясь, ушел воевать. И тут такое! Сталин чудом Леонида пощадил, наверное, из-за того, что с его Василием произошла подобная печальная история. Василий Сталин, демонстрируя меткость, тоже убил человека. Видно, это обстоятельство Леонида от расстрела и уберегло, но ненадолго — отправили летчика штрафником на фронт. Через две недели, вступив в бой с противником, его истребитель подбили. Сыну спастись не удалось.
— Я не за нас с тобой, я за детей беспокоюсь! — выводя Никиту Сергеевича из оцепенения, проговорила Нина Петровна. — Ты б с детишками хоть иногда общался, при Сталине и то время находил!
— Дурак я, про детей забыл! — грустно отозвался Никита Сергеевич. — Ты, Нина, меня прямо толкай, прямо бей, чтобы я о семье помнил, а то все мозги набекрень!
— Ты хотя бы целуй их чаще, ласкай!
— Иди-ка и ты ко мне, дай я тебя обниму, моя синичка!
— Она заикается, — проговорила несчастная мать. — Так заикается, что слова разобрать невозможно. И рычит, как зверь.
Марфа потянула к ребенку руки. Девочка отшатнулась и с истошным рыком уткнулась маме в живот.
— Ну, голос! — отец Василий в ужасе покачал головой.
— Бесноватая! — шепнула Надя.
