Поначалу академики радовались — избавились от сатрапов! — но Павел Павлович исправно появлялся на каждом заседании президиума, и не просто отсиживался, а принимал самое активное участие: вносил предложения, задавал вопросы, будоражил собравшихся. Экс-вице-президент постоянно просил слова. В «Вестнике ВАСХНИЛ» публиковались его так называемые «труды», мало того, печатались работы ученых, разделяющих лысенковские взгляды. Академики потребовали отставки главного редактора научного издания. Лобанова попытались вывести из президиума — не получилось, бывшего министра побаивались и не смогли набрать нужного количества голосов. Как ни старались сельхозакадемики, не получалось от него откреститься. И хотя Пал Палыч оставался на крупной должности — зампред Совмина России, падение его было сокрушительным, все важнейшие решения по отрасли теперь принимал союзный министр Бенедиктов и его первый заместитель Мацкевич, они напрямую шагали к Булганину и к российскому премьеру Пузанову, совершенно не вспоминая про поверженного Лобанова. Пузанов не стесняясь спускал на Лобанова собак, и было ясно, что долго Пал Палыч в Совмине России не продержится, а рядовой академик и министр — совершенно разные весовые категории. С подачи Александра Михайловича Лобанова принялись критиковать почище, чем ортодокса Лысенко, иногда их фамилии ставили рядом и начинали громить без снисхождения. Научную деятельность Лысенко и его беззаветного последователя поставили под сомнение, требовали передать управление институтом генетики в другие руки. На выпады Лысенко отвечал матом. Лобанов казался непробиваемым, в ответ оппонентам бесхитростно улыбался.
Никита Сергеевич переживал за обоих, но с кулаками кинуться на защиту не спешил, компания нападавших получила абсолютную поддержку Молотова, Кагановича, Ворошилова и Маленкова. Хрущев действовал тактически, он сократил встречи с опальными, резких выпадов в их адрес не допускал, говорил расплывчато: мол, разберемся, посмотрим, надо убедиться наверняка… По его заданию на сторону Лысенко встал Брежнев. Ссылаясь на целину, где прогнозировались немыслимые успехи, Леонид Ильич открыто защищал лысенковские методы. Откладывая в сторону обличительное письмо, которым козырял Пузанов, Брежнев пожимал плечами:
— И дурак может задать столько вопросов, что десять умников не ответит!
В ответ Александр Михайлович скептически улыбался, но нападать на аграриев, как раньше, уже не спешил.
Хотя Лобанов выглядел веселым и беззаботным, Никита Сергеевич наверняка знал, что он чудовищно переживает.
На работу Никита Сергеевич приехал раньше обычного, первым делом открыл сейф и извлек оттуда папку, озаглавленную «Круглов». В этой папке лежали документы, компрометирующие министра внутренних дел генерал-полковника Круглова. Папку Первый Секретарь завел год назад, когда Сергея отвергла жеманная Лада. К Круглову Хрущев присматривался давно, прогнивший энкавэдэшник, гулаговец, бериевский жополиз и в целом — приспособленец! Сережа месяц ходил сам не свой, вместо улыбки — несчастные заплаканные глаза, отец бесился из-за сына, именно тогда и поручил Серову искать обличающие министра документы. По крупицам, ведь Круглов, как все высшие работники НКВД, скрупулезно подчищал за собой неприглядные хвосты, папка стала пополняться. Особо гадок был последний документ. На пяти исписанных убористым почерком страницах очевидец рассказывал о кровавом переселении народов Северного Кавказа в Казахстан, в котором «отличился» Круглов. Свидетель, набравшись мужества, пробовал обращаться за справедливостью, писал на самый верх, требовал осудить произвол, призвать к ответу виновных, но в результате потерял работу, чудом избежав тюремного заключения. Хрущев положил документ перед собой:
«В феврале 1944 года я был послан в Галанчожский район Чечено-Ингушской Автономной республики, для участия в организации выселения в Казахстан чечено-ингушского населения. Операция по выселению чечено-ингушского населения проводилась под непосредственным руководством заместителя наркома внутренних дел Круглова, с 23 февраля по 1 марта 1944 года. Я являлся очевидцем фактов массового зверского уничтожения сотнями и тысячами людей, путем сожжения и применения оружия. Так, 27 февраля 1944 года, на хуторе Хайбахой Нашхоевского сельского совета, людям было объявлено о принудительном выселении. На все отводилось несколько дней. Так же было объявлено: кто не сможет в силу преклонного возраста, болезни, беременности или молодости идти в районный центр, на вокзал самостоятельно, их отправят отдельной транспортной колонной, поэтому всем таким лицам надлежит собраться в условленном месте. Таким обманным путем собрали людей — больных, беременных женщин, стариков, детей, инвалидов, а потом, загнали их в большое животноводческое помещение — огромную конюшню, предварительно настланную сеном и облитую горючим, закрыли наглухо двери и подожгли. Там заживо сгорело более шестисот человек.
