Я был поражен такой откровенностью. Демьян Бедный ушел. Мы плохо реагировали на его откровенное признание, что он чувствует бессилие и сравнивает это бессилие с половым. Это означало, что у него существует какое-то сочувствие к тем, кто находился на скамье подсудимых. Естественно, я тогда был не на стороне Демьяна Бедного, потому что верил в безгрешность ЦК и Сталина. Так, вот, возвращаюсь к Фуреру. Вдруг мне сообщают, что он застрелился. Я был удивлен — как такой жизнерадостный, активный, молодой, здоровый, задорный человек — и вдруг закончил жизнь самоубийством? При нем нашли очень пространное письмо, адресованное Сталину и другим членам Президиума. Его самоубийству предшествовал арест Лившица. Лившиц был заместителем наркома путей сообщения. Это был очень активный человек, отличившийся во время Гражданской войны. Когда-то он поддерживал Троцкого, но потом стоял, как считалось, на партийных позициях. Вопрос о троцкизме давно сошел со сцены и уже не являлся предметом диспута. Но именно этот факт лег в основу обвинений Лившица, а они с Фурером были большие друзья. Потом еще кого-то арестовали, близких к группе Лившица и Фурера. Письмо Фурера было посвящено главным образом реабилитации Лившица, автор говорил, что он честнейший человек, ни в коем случае не террорист. Он многое еще написал. В вежливой форме, не оскорбительно, ведь Сталину пишет. Он хотел подействовать на Сталина, чтобы тот изменил свою точку зрения и прекратил массовые аресты. Фурер считал, что арестовывают честных людей. Автор заканчивал тем, что решается на самоубийство, так как не может примириться с арестами и казнями невиновных людей. О Сталине он говорил тепло. Вообще в письме он давал всем членам Политбюро довольно-таки лестную характеристику. Я привез это письмо Кагановичу. Лазарь Моисеевич зачитал письмо вслух. Он плакал, просто рыдал, читая. Прочел и долго не мог успокоиться: «Как это так, Фурер застрелился?!» Тут же Каганович сказал мне: «Вы напишите маленькое письмецо Сталину, расскажите, что и как».
Я так и сделал. Прошло какое-то время, приближалась осень. Сталин возвратился из отпуска в Москву и сразу вызвал меня. Я пришел, совершенно ни о чем не подозревая. Сталин сказал: «Фурер застрелился, этот негодный человек!» — Я был поражен и огорошен. — «Он взял на себя смелость давать оценки членам Политбюро, — продолжал Сталин, — написал всякие лестные слова в их адрес. Это ведь он маскировался! Он троцкист и единомышленник Лившица. Я вас вызвал, чтобы сказать об этом. Он нечестный человек и жалеть о нем не следует!»
Я очень переживал потом, что оказался глупцом, поверил Фуреру и посчитал, что это искреннее письмо, что человек исповедался перед смертью. Он не сказал ничего плохого о партии, о ее руководстве, а написал только, что Лившиц и другие, кого он знал, честные люди. Фурер своей смертью хотел приковать внимание к фактам гибели честных и преданных партии людей. После разговора со Сталиным для меня это было большим ударом.
Теперь скажу несколько слов об открытых процессах над Рыковым, Бухариным, Ягодой, Зиновьевым, Каменевым. Я слушал допросы обвиняемых и был возмущен, что такие крупные люди, вожди, оказались связаны с иностранными разведками и позволяли себе действовать во вред нашему государству. Когда Ягоду, который, как всем известно, долгое время возглавлял НКВД, обвинили в том, что он предпринимал шаги, чтобы крупнейшего писателя Максима Горького поскорее привести к смерти, доводы были такие: Горький любил сидеть у костра, приезжал к Ягоде, а тот приезжал к Горькому, поскольку они дружили. Ягода разводил большие костры с целью простудить Горького, так как у Горького были плохие легкие. От пламени костра Горький то нагревался, потел, а потом охлаждался, даже переохлаждался, что и вызывало прогрессирующую болезнь легких и укоротило Горькому жизнь. Это объяснение было не совсем понятно, я тоже люблю костры и вообще не знаю таких, кто бы их не любил. Человек сам регулирует костер. Горького же нельзя привязать к костру и поджарить! В обвинительном заключении говорилось, что сначала добились смерти Максима Пешкова, сына Горького, а потом умер и Горький, а Ягода играл там самую важную роль. Ягода же соглашался, что он преследовал такую гнусную цель: разжигая сильные костры, хотел смерти Горького. Помню, как прокурор задал Ягоде вопрос: «В каких отношениях вы были с женой сына Горького?» Ягода спокойно ответил: «Я попросил бы таких вопросов не задавать, не хочу трепать имя этой женщины». И прокурор согласился. Такой демократический ход на процессе! Все с виду выглядело очень естественно. Враги в преступлениях признались, а о чем-то своем личном умолчали, и никто за это не уцепился, вроде, как и никакого давления на них не было, одно раскаянье из-за вредительства государству.
Ягода и его подручные сами убивали безнаказанно. Теперь и их казнили. Задумаемся, сколько же было казнено, миллионы!
