— Дайте, хлопцы, дух переведу, налопался! — Первый Секретарь отшвырнул салфетку, которой вытирал испачканные сметаной губы, и потянулся к рюмке. — Вы себе кладите! Со всех сторон дела душат, а тут такое безобразие! У всех нолито?
Леонид Ильич потянулся к бутылке и долил себе.
— Теперь порядок!
Опрокинув рюмку, Хрущёв крякнул:
— Крепкая, дрянь! Подай-ка, Анастас, сальца. У меня, хлопцы, знатное сало! Вы закусывайте, закусываете, не стесняйтесь! — кивал хозяин. — В войну настрогаешь сала и лакомишься!
— Сало что надо! — подтвердил Леонид Ильич.
— С такой работой никакого здоровья не останется, а тут Булганин паясничает!
— Да бог с ним! За вас, Никита Сергеевич! — приподнял очередную рюмку Брежнев.
Графинчик пустел.
— Мы с вами жируем, а в Германии голодно, — с набитым ртом промычал Никита Сергеевич. — Ульбрихт просьбами забросал — дайте зерно, дайте мясо!
— Урожаи у немцев слабые, — подтвердил Анастас Иванович.
— Мы своих немцев не бросим, главное, чтоб новой войны не случилось, а накормить — накормим! — заявил Никита Сергеевич. — У нас, слава богу, теперь целина есть! А где хлеб, там сила!
— Мао Цзэдун в Берлин на 50 миллионов продовольствия отправил, — напомнил Микоян.
— Я его об этом просил. Не все же нам давать, и китаец пусть раскошелится!
— Из газет получается, что он по собственной воле дал.
— Правильно Сталин про него говорил: «Ты, Мао, как редиска, сверху красный, а внутри белый!». Сейчас он везде лезет!
— В Европу его допускать нельзя, — продолжал Анастас Иванович. — Недавно Венгрии безвозвратный кредит дал.
— Мао собственную политику пробует делать, — определил Никита Сергеевич.
— Ты к нему когда?
— В начале лета поеду. Скажу, чтоб долги возвращал.
— Отдавать никто не любит! — подметил Микоян.
— Нам не отдает, а другим — берите, пожалуйста! Вроде он хороший, так получается, а на самом деле всё за наш счёт!
— Ульбрихту с три короба наобещал! — закивал Брежнев.
— Хитрый, змей! А Ульбрихт, дурак, всему верит! — раздражался Первый Секретарь.
— Ласковый телёнок двух маткок сосёт! — подметил Леонид Ильич.
— Слишком мы добренькие! Американцы, чуть что, по зубам, по зубам! Надо строже со всеми, и с союзниками строже!
— Берия на Ульбрихта матом орал, — припомнил Анастас Иванович.
— Хорошо, что мы Лаврентия хлопнули, а то б не мы, а он здесь сидел и горилку трескал! — разливая проговорил Хрущёв.
— В Берлине, Никита Сергеевич, перебежчиков не убавляется, — затронул неприятную тему Брежнев. — И Западный Берлин — как нарост посреди нашего социалистического лагеря.
— Сталин несколько раз объединение предлагал, на условиях, чтобы Германия стала нейтральной страной, ни к кому не примкнула и чтоб никто туда не лез. Не согласились тогда американцы, а теперь мы своё не отдадим! — высказался Первый. — А Западный Берлин хорошо б сделать вольным городом!
— Западный Берлин американцы считают своим, — заметил Микоян.
— Мало ли что они считают, мы своё будем считать!
— Если не хотят решать по-людски, значит, каменными стенами от них отгородимся! — почти прокричал прилично захмелевший Брежнев. — Возьмем и построим такую стену, которую не пробьешь! Стену нерушимого социализма!
Хрущёв ласково смотрел на выдвиженца.
— Про подобную стену мне однажды Мао Цзэдун сказал, ты, Лёня, правильно мыслишь!
Леонид Ильич просиял.
— Мы, люди-друзи, с американцами ещё потолкаемся, силами померимся, ещё по мордасам друг дружке настучим! А пока будем стараться отовсюду их выпихнуть. Насер, ребята, наш, и Суэцкий канал, значит, нашим будет. А как египтянам плотину построим, так все, кто вокруг Египта, в наши объятия кинутся. Что, англичане деньги на плотину дали? Шиш! И американцы — в сторону. А кто дал? Мы дали, Советский Союз, Россия-матушка! Мы, ребята, тихой сапой весь мир захомутаем!
— Может, по рюмочке? — блаженно протянул Леонид Ильич.
Никита Сергеевич зажмурился и, оглянувшись на дверь, откуда могла неожиданно появиться Нина Петровна, яростно взмахнув рукой, скомандовал:
— Наливай!
Г орил ку допили.
— К месту кончилась, хватит пить, а то и впрямь Нина Петровна заругается! — приглаживая скудные волосинки, произнёс Никита Сергеевич.
— Иди-ка, Лёня, радиолу включи, может, музыку из зала Чайковского передадут, а то на концерте разнервничался. Фурцева мне Ван Клиберна называла, пианист, говорит, знатный.
— Как вы всё помните? — умилился Брежнев. Медленно вращая колесико настройки, он поймал нужную музыку. Радиола наполнила комнату звуком.
— Из радио не так оркестр звучит, теряется очарованье! — качал головой Никита Сергеевич.
— На концерте звук доходчивей, — поддакнул Леонид Ильич.
— Отъездился по концертам! — пробормотал Хрущёв.
— Кто? — не уловил смысл Микоян.
— Кто, кто? Бухгалтер! Ладно, хлопцы, посидели, погутарили, пора расходиться, я спать завалюсь, и вы по домам ступайте! — скомандовал начальник.
Хрущёв встал. Микоян с Брежневым поднялись вслед и уже было направились к выходу, но тут Анастас Иванович развернулся к Хрущёву, и схватив его за руку, проговорил:
— Никита, мы так и не услышали от тебя ответ, принимаешь ты Совет министров?
У Хрущёва перехватало дыхание.
