— Однажды пришёл к нему и прямо сказал, что незаслуженно меня марают. А марают потому, объясняю, что подмять хотят, надо мной власть заиметь, а я ведь — ваш! — так говорю. Скажите начистоту, чем я провинился? Он меня обнял, и отвечает: «Наплюй, и работай!».
— Вот видишь! — обрадовалась жена.
— Я-то вижу! — уныло отозвался супруг. — Работай-то, работай, а в поездки не берёт, и Секретари ЦК, как озлобленные псы, зубами клацают. Чёрт его знает, что будет!
Аня погладила мужа по щеке:
— Я, Ваня, тебя люблю и не разлюблю никогда!
— И я тебя! — целуя свою ненаглядную, ответил Иван Александрович.
— Обойдётся всё, Ванечка, я чувствую, что обойдётся!
Как ни торжественно открывали Первый Международный конкурс пианистов имени Чайковского, как ни старались устроители, как ни взмахивал руками над оркестром прославленный композитор Шостакович, как ни поражали виртуозной игрой выдающиеся мастера искусств, Хрущёв вышел из консерватории на взводе.
— Это ж надо, «Булганин» кричат! Да кто такой Булганин?!
И действительно, стоило появиться на публике Николаю Александровичу, как зрители восторженно захлопали, по залу пронеслись возгласы: «Булганин! Булганин! Любим!» Публика поднялась с мест, приветствуя председателя правительства. Принимая знаки народного внимания, Николай Александрович стоял, прижимая руку к сердцу, и благодушно раскланивался. Хрущёв инстинктивно схватил за локоть Микояна и открыл в изумлении рот, потом, правда, пересилив себя, стал нелепо скалиться, кивая Николаю Александровичу. Микоян тоже хлопал и тоже кивал, один Леонид Ильич с каменным лицом замер как изваяние. Никита Сергеевич еле высидел до конца, ни о каком посещении приёма, запланированного после окончания выступлений, не было и речи — Хрущёв был потрясён, взбешён, унижен, и кем?! Двуличным предателем! Болванчик-Булганин в сопровождении толпы восторженных поклонников, как ни в чём не бывало, стал центром мероприятия.
— Выискался, герой отечества! — с ожесточением толкая дверь, ругался Первый. Микоян и Брежнев еле успевали за ним, пытаясь успокоить.
Никто из присутствующих, кроме американского посла, не обратил внимания на хрущёвское раздражение, никого не привели в недоумение восторженные возгласы, аплодисменты и комплименты в адрес Николая Александровича. В перерыве к председателю Совета министров выстроилась очередь. Чтобы засвидетельствовать почтение, к премьеру спешили деятели культуры, главы дипломатических миссий, артисты, да кто только к нему не лез! На минуту Николай Александрович заглянул в ложу бельгийской королевы, сказал приветственные слова и отправился на банкет.
Зелёный от злости Хрущёв с силой захлопнул дверцу машины:
— Я больше терпеть этого лицемера не намерен!
Пока ехали, Хрущёв никак не мог успокоиться:
— Ходит герой, раскланивается с умильной рожей. Что он о себе возомнил?! Ещё б очередную блядь с собой приволок!
В особняке на Ленинских горах хозяин усадил гостей за стол.
— Вот оплеуха! — никак не мог успокоиться он.
— Лыбится как ни в чём не бывало, а чуть ветер переменился — в сторону! — припомнил антихрущевский заговор Леонид Ильич.
— Надо из правительства его убирать! — заключил Анастас Иванович.
— Решено! — рубанул по столу Никита Сергеевич: — Кого думаете премьером?
— Вас! — не раздумывая, предложил Брежнев.
Хрущёв просиял.
— И у меня других кандидатур нет, — поддержал Анастас Иванович. — Лучше тебя, Никита, и быть никого не может!
— Может, ты, Анастас?
— Не спорь, Никита, ты и только ты!
— Вы уже показали свою гениальность в сельском хозяйстве и в промышленности, — доказывал Леонид Ильич. — А космос? Тут двух мнений быть не может!
— И во внешней политике какой прорыв! — дополнил Микоян.
Никита Сергеевич счастливо улыбался.
— Ниночка, Нинуля! — позвал он. — Дай нам чего-нибудь перекусить!
Стол по-скорому заставили всякой снедью. Подали три вида сала, окорок, брынзу и, наконец, вынесли неподъемную миску с пельменями.
— Их со сметанкой надо! — раскладывая дымящиеся пельмешки, учил хозяин. — Кабан с лосем напополам, в Завидове стрельнули.
Нина Петровна принесла штоф горилки.
— За нас! За рабочий класс! — разлив, провозгласил Никита Сергеевич.
Горилка пришлась вовремя, улучшила настроение, сгладив острые углы.
— Я, ребята, только-только начал отходить, а то, прям, взбесился в консерватории. Хотел празднику музыки порадоваться, академик Лысенко велит чаще концерты слушать, чтобы жизнь продлить, а из-за мерзавца Булганина годика три из долголетия срезал!
— Вам ещё жить и жить! — не допуская возражений, запротестовал Брежнев.
— Я до сих пор от возмущения пылаю! — признался Микоян. — Куда его определим, Никита Сергеевич?
— Шута горохового?
— Да.
— Одно время Булганин Госбанком заведовал, вот пусть туда и катится!
— Может, ещё пельмешек? — глядя на хрущевскую пустую тарелку, спросил Микоян.
