— Пьют? Шутишь! Еле ноги волочат. Я Мао говорю, у тебя скоро население вымрет. А он так ответил: «Умирают и пусть умирают, нам надо удобрять почву!».
— А ты? — изумилась Нина Петровна.
— Что я, Нина? Что?! Я в Китае, у китайского руководителя, возглавляю официальную делегацию, переговоры веду!
— Ведь страшно!
— А при Иосифе страшно не было?
— Хорошо, то время позади.
— Я его прекратил! — с торжествующим видом проговорил Никита Сергеевич.
Нина Петровна одобрительно кивнула.
— Знаешь, как меня в Китае народ приветствовал?
— Как?
— Кричали: «Сплотимся рядом с Мао Цзэдуном и Хрущёвым!»
— Правда?!
— Да! — хвастался Никита Сергеевич. — А ещё… — тут он схватился за живот.
— Что с тобой? — перепугалась жена.
— Крутит! Весь желудок в Китае сломал, ел одни сосиски с перцем! — убегая в уборную, прокричал муж.
— Вот уж съездил! — вздохнула Нина Петровна.
— Сосиски с красным перцем, любимые блюдо Мао Цзэдуна, а в туалет он ходит на корточках, как Маленков! — донесся из уборной голос.
Скоро супруг снова предстал перед женой.
— Кажись, полегчало! Все дни с ним рядом жил, и ели вместе, и спали, можно сказать, в одной постели. Хорошо, что дела с места сдвинулись. А знаешь, кто меня фруктами угощал?
— Кто?
— Пу И — последний китайский император. Он теперь у Мао садовник, представляешь?
— Да ты что?!
— Ага! Пу И с сорок пятого по пятидесятый год в Хабаровске просидел, Красная Армия его в плен взяла, когда Японию разгромили. Пу И умолял оставить его в СССР, сокровища Иосифу передал, на миллиард рублей только одних бриллиантов. А Сталин — нет! — и к разлюбезному Мао отослал. Мао Цзэдун рассказал, что когда император в Китай приехал, то сразу его свиты лишили, и выяснилось, что Пу И ни одеться, ни умыться не может! Не мог даже шнурки в ботинке завязать, представляешь? А сейчас садовником работает, Мао фрукты подаёт.
— Как он выглядит?
— Худющий такой. Я говорю, что вы его, не кормите? Кормим, отвечают. Рассказали, что в Хабаровске он в одну русскую девку был влюблён, работницу столовой, ему разрешали с ней по городу гулять. Император просил Сталина разрешить завести любовницу, Сталин разрешил. Так та девка его Пуишечка называла и тоже смеялась, что он худющий! Пу И на Нюрнбергском процессе против Гитлера выступал, много полезного для Сталина сделал. Не понимаю, зачем он его Мао отдал? Ладно, пошли чемоданы разбирать. Никита Сергеевич присел у первого, раскрыл.
— Вот тебе халаты и шелка разные! — он стал выкладывать дары на кровать. — Гляди, какие цвета! Всё тебе!
— Прелесть! — дотрагиваясь до тончайшей материи, хвалила Нина Петровна.
В следующем чемодане были гостинцы детям, в последнем — использованная одежда, которую Никита Сергеевич небрежно вытряхнул на пол. От одежды шёл стойкий табачный запах.
— Обкурил меня, чёрт! Вечером сидит, курит и стихи декламирует. Я ему тоже Некрасова прочёл, чтоб не думал, что я неотесанный.
— А он?
— Что он?
— Понравился Некрасов?
— У них свои стихи, словно шиворот навыворот, не по-нашему слова идут и фразы строятся не по-нашему, по-китайски. Но я с десяток крепких выдал, их не понять нельзя! — довольно ухмылялся Хрущёв. — Меня слушал, не перебивал, а всех других сразу перебивает. Ещё он женщинам брюки носить запретил, для того, объясняет, чтобы можно было мужику сходу её взять.
— Что? — не поняла Нина Петровна.
— Оприходовать бабу, вот что!
— Да брось?!
— Да. Люди там мрут как мухи, надо чтоб на их место больше новых рождалось. Такой подход.
— Ужас!
— Ага. Так что поездил.
О переезде Булганина в Ставрополь Первому Секретарю доложил Фрол Козлов:
— Разгулялся бухгалтер! Ему на вокзале целый триумф устроили, два дня пили-гуляли! И Лебедев себя не с лучшей стороны показал.
— Лебедев, Иван? Ставропольский?
— Он.
— Чего?
— Товарищ член Президиума Центрального Комитета! — передразнивая Лебедева, прошепелявил Фрол Романович. — Только так к Булганину и обращался.
— Его проработать надо, дурика, а ежели что — и снять! — хмурился Первый. — Присмотрись к Лебедеву, соответствует ли должности первого секретаря!
— Присмотримся.
— А бухгалтер, значит, гундит?
— Всем оценку дал, и Сталину, и Берии, и вам. Жукова расхваливал, сказал, что они с Жуковым немцев от Москвы прогнали.
— Герой, твою мать! А про меня что наплёл?
— Что очень вы торопливый, несобранный, что акценты надо расставлять вернее.
— Акценты, говоришь?! — кривился Никита Сергеевич. — Ишь, умник выискался!
— Так было сказано. Я, говорит, как член Президиума, немного Хрущёва нивелирую.
— Чего, чего?! — от возмущения задохнулся Никита Сергеевич. — Это он про кого, про меня?!
— Так выразился, — пересказывал факты Козлов.
— Бывают же выродки! Сначала предал, уже и казнить меня с Кагановичем согласился, а теперь нивелирует! До первого Пленума, Фрол! До первого Пленума! — скрипел зубами Никита Сергеевич.
