Неделю спустя после разговора о детях лейтенанта Шмидта отец, приехав в Москву – никаких страниц для перебеливания у него с собой уже не было, – снова вспомнил о самозванчестве. На мой взгляд, ничего особенного не сказал, но было видно, что тема его по-прежнему волнует, и некоторые вопросы он хочет уточнить. Дело было после обеда, я налила чай, прежде мы говорили о чем-то совершенно не важном, но дальше я вот что услышала: «Не были ли мы, то есть что я, что другие великие князья Михаилы Романовы, теми же детьми лейтенанта Шмидта из любимого тобой “Золотого теленка” Ильи Ильфа и Евгения Петрова? Что хотела меня обидеть, на твоей совести, но вопрос правомерен, даже напрашивается. Я сам много раз его себе задавал и скажу как раз то, что себе отвечал.
Начну издалека. Первого Михаила Романова, он и положил начало династии, выкрикнули на торгу два человека – залетный казак и служилый человек из города Галича. Прежде казаки и служилые все десять смутных лет резали друг друга и резали, никак не могли остановиться, а тут Боярская Дума решила, что раз для обеих сторон Михаил Романов приемлем, быть по сему.
Самим боярам он тоже подходил. Летопись сохранила, что между собой они говорили: “Михаил молод, глуп, нам поваден будет”. А что он не княжеского рода, просто дальняя родня царей, которые давно лежат в могиле, тут плохого немного: за последние десять лет на царство венчалось столько разных проходимцев, о которых никто даже не знал, откуда они взялись, а Михаил Романов, как ни крути, отпрыск старой боярской фамилии. Про него всё известно – и кто отец, и кто мать и братья.
То есть к чему я веду? – продолжал отец. – Мне кажется, что дело не в том, кого мы возводим на престол, а в том, призна́ет ли его и благословит ли Господь. Сочтет ли законным предстоятелем народа, который избрал. До Михаила Романова было множество тех, кого мы числим самозванцами – одних только царевичей Димитриев больше двух десятков.
Заметь, среди них двое, которые и воцарились, и процарствовали не один год. Оба были любимы народом и свергнуты прямой изменой, предательством. Но что Господь это попустил, означало одно – они не благословенны. Он смотрел на них, смотрел – и всё же отдал на поругание. То есть царя выбирает не народ и не Боярская Дума – один Господь. Кого Он призна́ет, тот и есть Государь. Наше же мнение никому не важно, царская власть вообще не нашего ума дело.
Другая вещь, о которой стоит сказать. Я в прошлый раз уже рассказывал тебе про схимонахиню Мисаилу, которую расстреляли в сорок девятом году. Ее вывели на открытый процесс, так что дело получило огласку. В зале, когда ее судили, были не только те, кого назначили, то есть свои, туда удалось проникнуть и нескольким монахиням Мисаилы. Через год – их игуменья уже отмучилась – они для ее жития, сверяясь одна с другой, по памяти восстановили каждое слово святой старицы. Значит, всё, что известно о ее мученическом конце, не вызывает сомнений.
Среди прочего выяснилось, что на одном из допросов Мисаила показала, что в двадцать пятом году она сама помазала себя на царство и воссела на престол под именем Николая II. На вопрос прокурора, какую цель она при этом преследовала, Мисаила ответила, что в народе не может, не должна прерываться традиция законной власти; когда же, как в нашем случае, трон злой волей опустел, если не найдется человека, готового взвалить на себя тяжелый крест, память о самодержавной власти скоро в нас сотрется. Тогда ее уже не восстановить. И добавила, что сатана этого и добивается. Потому она, Мисаила, не видя вокруг себя никого более достойного, и помазала себя на царство.
Через три года там же, в Киеве, судили и расстреляли когда-то ее келейника, потом схимонаха, постриженного под тем же именем – Мисаил; следователям стало известно, что за несколько дней до своего ареста – очевидно, она была кем-то предупреждена – Мисаила по тем же причинам, то есть чтобы не дать прерваться памяти, помазала на царство его – схимонаха Мисаила.
На вопрос прокурора: а он, Мисаил, кого помазал на царство, когда стал подозревать, что за ним вот-вот придут? – Мисаил ответил, что арест, произведенный органами государственной безопасности, стал для него полной неожиданностью и теперь, сколько ни рви на себе волосы, он до последней минуты жизни будет помнить, что русский престол после него окончательно овдовеет.
Так что получается, – говорил дальше отец, – что царская власть устроена по-другому, чекисты, которые выслеживали нас от Ленинграда до Владивостока, думаю, это отлично понимали. И думаю, – продолжал он, – что им тут следует верить. По нашим, самозванческим, делам, кого бы и где ни ловили, арестовывали иногда до сотни человек и редко меньше десятка приговаривали к высшей мере социальной защиты – расстрелу. То есть расстреливали не только нас, с не меньшим рвением и тех, кто давал нам кров, кормил и поил, в общем, помогал выжить. Остальных на долгие сроки отправляли в лагеря.
