И вот на всё, что я говорю, он печально кивает, но опять же, как уже объясняла, кажется, он не столько удручен моими вопросами и тоном, каким я с ним разговариваю, сколько тем, что точно об этом его и другие примутся спрашивать. Я даже представила себе очередь этих вопрошающих: длинная, будто за колбасой, и за угол заворачивает.
Ясное дело, к тому, что может так обернуться, он был не готов, хотя, на мой лично вкус, сказанное им прозвучало убедительно. Про убедительность я ему не просто сказала, повторила пару раз, и всё равно было видно, что он сбит с толку.
Да и я стала думать, что весь последний год, наверное, не зря его подъедала. Ко всякой мелочи придиралась. Что-то в том, что отец писал, сделалось неправильно. Может, он сам изменился или чересчур сильно отпустил поводок, и роман своим ходом забрел не в ту степь. Скорее всё же первое. Но не пройдешь и мимо того, что оба романа были одним, и вторым, и третьим между собой повязаны. Может, вообще нельзя было возвращаться к истории, которая так страшно кончилась. Но главное, конечно, что он давно был другим человеком, во всех отношениях другим. Почитаемый старец, подвижник, сколько раз я о нем слышала от незнакомых людей…
Мать еще в лагере сильно сдала, и в городе ее держали не за жену старца Никифора, а за его келейницу, но всё хозяйство по-прежнему было на ней, и она тянула из последних сил. Тем более что число тех, кто нуждался в старце, росло и росло. К нему в Зарайск тогда уже по многу человек в день ездило. Их с матерью дом, – продолжала Электра, – как я вам говорила, был на окраине города. Прямо за забором картофельное поле, дальше лес, и вот, поскольку с каждым, кто к нему приходил, отец беседовал подолгу, гулял по лесной тропинке и один на один разговаривал, чтобы этот поток отрегулировать, ввести в берега, после смерти матери пришлось нанять специальную домоправительницу.
У отцовой ключницы был свой дом в центре Зарайска, около железнодорожного вокзала, и все знали, что, если хочешь попасть к старцу Никифору, сначала надо пойти к ней. Она скажет время и день. Так вот, иногда приходилось ждать целую неделю, пока он тебя примет. Домоправительница – понятно, за деньги – селила паломников по своим родственникам: семье – комнату, одному человеку – койку. И без удобств: вода из рукомойника, отхожее место за огородом. И ничего, терпели, никто не уезжал.
А что отец из-за меня бросил писать роман, – продолжала Электра, – то пару раз мне это тоже приходило в голову. Я даже винилась, каялась перед ним, но сейчас не думаю, что из-за меня. Какую-то роль, нет сомнений, я сыграла, но точно не главную. Потому что, сколько бы я ни задавала разных вопросов, у него находилось, что мне ответить, и он видел, что дело не в том, что мне надоело с ним препираться, я взяла его сторону. А что для пишущего человека может быть важнее, чем то, что другой, пусть и не сразу, принял его правоту?
В общем, тут было непросто; в чем-то я ему, конечно, мешала, в другом, наоборот, подставляла плечо и, заметьте, милый Глебушка, поддерживала его уже не маленькая девочка, которая ничего не знает и не понимает, а взрослый, немало повидавший человек; короче, грех, что не дала отцу дописать его второй роман, я взять на себя не готова.
А что до того, что прервались привозы из Зарайска, то поначалу я, конечно, была удивлена, ждала, что не сегодня-завтра снова посадят переписывать. А потом поняла, что, пожалуй, и рада. Почти год была как тягловая лошадь, а тут распрягли, на травку попастись пустили”.
Теперь о том разговоре – как раз вскипел новый чайник, Электра разлила по чашкам заварку, за ней кипяток и, достав из шкафчика еще одну банку варенья, решила, что будет правильно сменить тему.
“Как вы, мой милый, понимаете, что касается нашего ночного разговора, так отец к нему не готовился – всё чистой воды импровизация, отсюда одно рвано, другое путано: пришло в голову, он и говорит. По той же причине одна фраза – детский лепет, следом – вещи, для него очень серьезные.
Поначалу он снова сказал, что в царстве сатаны все таинства безблагодатны; наверное, имел в виду, что безблагодатен или не полностью благодатен даже постриг, но здесь была слабость, потому что заодно благодати лишалось и их с Лидией венчание, что в его планы вряд ли входило. В итоге от общей безблагодатности отец ушел, сразу свернул в сторону. Сказал, что и батюшка, который их венчал, и все те, кто в тот день пришли в церковь, чтобы разделить с ними радость, а потом уже в доме Аграфены Морозовой пили и чуть не до утра кричали «горько! горько!», считали, что монашество и для него, и для Лидии прикрытие. Иначе, как и остальных Романовых, их давно бы повязали, поставили бы к стенке.
