Кажется, что и с великим князем Михаилом та же проторенная тропа. Но тут Господь видит, что чуть ли не в каждой избе и в каждой церкви, которую еще не разрушили и не успели закрыть, народ льет слезы, молит Его, чтобы не брал душу великого князя к себе. Не станет князя Михаила – дьявольская большевистская власть окончательно осатанеет и ничего сделать будет уже нельзя. То есть весь Его избранный народ уцепился за душу несчастного, замерзшего в пермских лесах князя и не отпускает ее. Держится, как за свою последнюю надежду.
Что тут делать Господу? Тем более что Он понимает, что народ прав: без великого князя Михаила на Руси и вправду воцарится сатана, установит такие порядки, что Гражданская война – и та перестанет быть пугалом. В общем, Он пока эту душу не забирает, но и тело ей не возвращает, решает выждать, посмотреть, как пойдут дела, так что душа князя по-прежнему здесь, с нами, и, неприкаянная, мается, бродит вокруг станции Пермь-Сортировочная.
Сначала она боится отойти от своего бывшего тела и на шаг, но постепенно начинает нарезать круги пошире. Голая, она зимой нестерпимо мерзнет, летом же изнывает от жары, но главное, томится, волком воет от одиночества, часы, минуты считает, когда народ наконец ее отпустит и Господь сможет прибрать великого князя к себе.
Так год за годом. А потом оттого, что ее всё не отпускают, что неизвестно, до каких пор она и не в этой жизни и не в той, застряла между землей и небом, может статься, она здесь себе даже тропу протоптала: между двумя вековыми еловыми лесинами, дальше – в обход трех горок хорошего юзовского угля, раньше были большие горы, но их благополучно разокрали – между водокачкой и дровяным складом и снова в обход, на сей раз – старого депо, а потом через пути и стрелки – к станции.
То есть получается большой, широкий круг, который захватывает и огороды, и кусок ржаного поля, и клин леса. Как раз под крайним деревом великий князь и замерз. Захватывает и станцию, на которую он побоялся выйти. А душа не боится, как в старой жизни, не спеша, уверенно, будто и впрямь ждет поезда, прогуливается по перрону, туда-сюда и снова туда-сюда. Ей это даже нравится. Потому что вокруг, когда дождь или весенняя распутица, грязь непролазная – душа, такая легкая, и то проваливается чуть не по уши, а здесь чисто. Зимой лопатами соскребают снег, правда, остаются пятна льда, тут надо быть осторожнее, смотреть, куда идешь, чтобы не поскользнуться и не упасть.
И вот она, не сосчитать в какой раз, идет свой круг и вдруг видит – на перроне человек. Он в лохмотьях и скрючен морозом. Сидит, свесившись с лавки, на которой и она летом любит посидеть, но падать не падает. Похоже, что человек, как и ее князь Михаил, замерз насмерть, что это просто пустая, окаменевшая от холода плоть. Душа из нее ушла. То есть, может, и не вся, что-то затаилось по дальним углам. Но, скорее всего, ничего не осталось.
Душа князя Михаила смотрит: зрелище, конечно, печальное, но только она изготавливается всплакнуть, как на нее накатывает такое одиночество, такая тоска – ведь она столько лет одна как перст, а тут будто ее кто соблазнить решил – никому не нужная телесная оболочка. Ведь тело для души, как раковина для моллюска, оно и дом, и тепло, и защита.
И вот душа князя Михаила думает: человек на скамейке скоро умрет. Всего вернее, уже умер, но тело его еще не до конца остыло, в нем пока теплее, чем на перроне, где вдобавок к лютому холоду ветер разгулялся, метет и метет снег, и захочешь – ничего не разглядишь. Отчего бы, думает, мне хоть ненадолго не укрыться в этом теле? Сама согреюсь и его отогрею, ничего плохого тут ни для кого нет. Согреюсь и, как все эти тринадцать лет, пойду себе дальше круг за кругом нанизывать.
Ну вот, – говорил отец, – думаю, так в меня и вошла душа князя Михаила, от моей там если что и оставалось, то сущие ошметки; выйти же не успела или не захотела. Потому что на перроне случилась Лидия и потащила меня к себе в избу – спасать. Оттого, когда через три дня я пришел в себя, снова смог ходить, люди и стали принимать меня за великого князя: да ведь это вылитый князь Михаил. Он, точно он. Один в один»”.
Электра говорила, что еще летом 1953 года, сразу как “Правда” сообщила, что арестован Берия, Сережа сказал, что к зиме и до него дойдет очередь.
