То есть капустные листья были в целости, вырезали одну кочерыжку, но и она, в общем, выстраивалась. Во всяком случае, когда я читал том за томом эти следственные дела, меня не оставляло ощущение, что я слежу за какой-то бесконечной и совершенно безнадежной историей; будто каменная глыба, она всех нас так придавила, что из-под нее уже не выбраться.
И с другим томом, который мы с Кожняком собирались отдать под послесловие к роману Жестовского, на недостаток материала было грех жаловаться. Почти сотня разных людей, каждый мирно жил своей жизнью, многие если и знали Жестовского, то шапочно, некоторые не знали вовсе, – попали на читку по приглашению якутки, которая полезных для дела граждан выискивала где только могла, и вот роман, о котором прежде никто не знал, как биндюжник, сгребя их пятерней, походя рвет все обычные человеческие связи и отношения.
Но и этого мало. Будто решив отжать воду, сжимается кулак с такой силой, что одни задавлены насмерть, другие, кого он просто покалечил, еще многие годы будут “доходить” по тюрьмам и лагерям, третьи же, кому выпал фарт и они были по делу “Агамемнона” лишь свидетелями – выскользнули или вытекли, утекли между пальцами.
Я понимал, что в те же самые капустные листья можно завернуть и совсем другую кочерыжку, а именно – то, что в свое время Электра нарассказала мне о первом и о втором романах отца. Не скажу, что получилось бы не хуже, но вполне приемлемо, и всё же до смерти Кожняка про Электру я ни разу не заикнулся. Причин было несколько.
По отдельности ни одна из них не выглядит основательной, но скопом они держали меня вполне уверенно. В сущности, я и сейчас не жалею, что ничего Кожняку не сказал, хотя ясно, что без него трехтомник Жестовского появится не скоро, может, и вообще никогда не появится. Это – что меня стреножило, не давало с ним откровенно поговорить, было, так сказать, разной весовой категории.
На Лубянке, едва открыв первый том из тех, что были вывалены на стол, я, ясное дело, понял, что речь не идет о случайном совпадении – передо мной протоколы допросов отца Электры. И, конечно, не мог не вспомнить, что Кожняк не раз, как о само собой разумеющемся, говорил, что ему всё про меня известно. Среди прочего, что я давний прихожанин отца Игнатия и работал санитаром в доме для престарелых, в котором свои три последних года прожила Галина Николаевна Телегина.
Я не спрашивал, но и Кожняк никогда не говорил, почему ему вдруг пришла в голову мысль издать Жестовского, откуда он вообще о нем узнал, а тут делалось уж совсем очевидно, что меня взяли в чужую игру, что играть придется “в темную”, в ее правила посвящать меня никто не намерен. Почему в этом случае я как на духу должен выкладывать всё, что знаю, – было непонятно.
Конечно, приглашение взяться за трехтомник Жестовского было большой удачей. Говорю не только о финансах, соответственно, я честно выполнял свои обязанности, но желания бежать впереди комсомола в себе не находил. В истории с “Агамемноном” было слишком много подводных камней, а я в подобных обстоятельствах чувствую себя неуверенно, делаюсь опасливым.
В общем, моя осторожность легко соединилась с прежними страхами Электры, что вот однажды я или случайно, или намеренно кому-нибудь расскажу о наших с ней ночных разговорах, выдам ее, и тогда всё погибнет. Я говорил, что едва это понял, – дал себе слово держать рот на замке. И неважно, что сейчас Электра уже лежала в земле, лежала давно, и мое честное слово никому было не нужно.
Еще в доме для престарелых я знал, что Электра рада, что я всё, что от нее услышу, тут же, стоит ей уйти спать, сажусь записывать. То есть она хотела, чтобы это осталось, не кануло в небытие. Конечно, Электра не назначила меня своим официальным душеприказчиком, мне и сейчас неизвестно, где посреди волховских болот искать блиндаж, в котором последние годы жил ее отец и где, как я до сих пор убежден, лежат, ждут своего часа главы его второго неоконченного романа, наверное, и многое другое. Но с записями, которые самолично делал, я во всех смыслах был волен, имел право распоряжаться ими, как считал нужным. То есть тут я мог ничего не бояться, однако другие страхи Электры никуда не девались.
В доме для престарелых я видел, что чем быстрее дело идет к концу, тем больше она колеблется. С одной стороны, Электра выстроила свою жизнь так, чтобы с возу ничего не упало и не пропало. “Царство Агамемнона” росло и крепло, когда придет время, перешло к ней, Электре. Дальше – уже кому она назначит.
