И вот Электра – день за днем рассказывая мне и об отце, матери, Телегине и о себе, рассказывая, как отец, приняв постриг, кочевал по России, как Лидия Беспалова нашла его на станции Пермь-Сортировочная и вы́ходила, спасла, рассказывая про Мясникова и великого князя Михаила, – так подбирала слова и так ставила ударения, будто спрашивала: хорошо ли, нравится ли мне то, что она унаследовала от Агамемнона. Говорит и высматривает, ищет, надо ли было идти на всё, только бы заполучить отцовское царство? Стоила ли овчинка выделки? А если нет, если оно мне не покажется, тогда и ей ничего не надо, пускай идет в распыл. Кому что глянется – тащи к себе в дом.
Возвращаясь к телегинскому делу. Отец, рассказывая о нем, говорил Электре, что в жизни ему попадались разные следователи. Были фанатики и просто изощренные, даже восторженные любители самого процесса дознания. Дверь заперта, а тебе во что бы то ни стало надо за нее проникнуть, хотя бы одним глазком глянуть, что там находится. Много было обыкновенных садистов, пыточных дел мастеров, но случались, особенно поначалу, и наивные, как дети. Конечно, и у этих было безошибочное классовое чутье, которому они всецело доверяли, однако если в тебе находили своего – например, такого же солдатика, неведомо зачем отправленного заживо гнить в проклятые, залитые водой галицийские окопы, заживо до тех пор, пока во время очередной атаки – неважно, нашей на австрияков или австрияков на нас – наконец не подстрелят, он мог легко и не задумываясь тебя отпустить, даже сунуть на дорогу краюху хлеба. Потому что вчера был такой, как ты.
Позже в ГПУ стали верстать людей другого пошиба, но всё равно умных среди них было немного. Одни просто методично и не спеша, что называется “до верного”, загоняли тебя в угол, другие, наоборот, будто дятел, долбили и долбили в одну точку, но виртуозы следственного дела, конечно, тоже случались.
“В тридцать четвертом году отца допрашивал именно такой профессионал. Отец хорошо помнил, как две недели подряд он перебирал совсем ненужных ему людей, с которыми, может, ты и встречался или пару раз вы оказывались в одном доме и, когда отец окончательно запутался – где он слышал эту фамилию и эту, откуда он ее знает, – молниеносный бросок к центральной фигуре, которая, единственная, и интересовала следствие. И снова – по дальней периферии, то есть по самому большому кругу, будто остальное ему безразлично”.
От такого, в сущности, совершенно маятникового хода, когда ты как осел поворачиваешь туда-сюда колодезный ворот: перед носом – пук морковки, морковка – это да, морковка – это вещь, а до воды: качается вода или нет – тебе нет никакого дела, о воде ты не помнишь, знать ничего не желаешь – и вдруг на одном слове мерность допроса сбивается. Словно споткнувшись, следователь теряет скорость, сходит с орбиты и всё это – чтобы снова вспомнить того единственного человека, который сейчас его занимает. Через несколько минут, будто опамятовавшись, он продолжит нарезать круги.
“Что касается следствия зимы пятьдесят третьего – пятьдесят четвертого годов, – объясняла Электра, – отец до конца своих дней вспоминал о нем, как о самом странном в жизни”.
Впрочем, у меня, когда я с начала и до конца прочитал телегинское дело, подобного ощущения не создалось. Я и Кожняку говорил, что, хотя на первый взгляд дело выглядит необычно, печатать его нам будет легко. Если говорить о том, что интересовало следователя Зуева, который его вел, то протоколы четко дробятся на три группы.
Первая: декабрь пятьдесят третьего года – январь пятьдесят четвертого. Двадцать четыре допроса, и все они посвящены Сметонину, литургике Жестовского и его “Царству Агамемнона”, а также тому, что за человек был Жестовский. Начиная с детства и дальше. Эта часть для нас самая важная.
Вторая: февраль – начало марта пятьдесят четвертого года. Главный фигурант – Телегин, против которого, собственно говоря, дело и открыто производством. Прежде он если и появлялся, то мельком (общим счетом Телегин и всё, что до него относится, – пятнадцать допросов).
И наконец март – апрель пятьдесят четвертого года. Не просто солирует – на сцене никого другого и нет – давно покойный барон Иоганн фон Тротт, действительно никаким боком с Телегиным не связанный. Тротт – опять же пятнадцать допросов. Остальное, говорил я Кожняку, довольно бегло, не задерживаясь.
Но отец Электры, и уже зная, чем закончилось следствие, не единожды повторял дочери, что и теперь не понимает, из-за чего его арестовали, что́ вообще хотели. Говорил, что временами думал, что разобрался, а потом снова тонул в тумане. “Это было тем более странным, – продолжала Электра, – что обычно отец неплохо понимал своих следователей, легко находил с ними общий язык. А тут будто коса на камень. Допрашивал его эмгэбист в немалых чинах, по всем данным, человек опытный, вдобавок неглупый, только объяснить, чего добивается, он за четыре месяца так и не сумел.
