После этого нашего долгого, почти до утра разговора Кошелев на верных три недели вышел на первый план. Электра рассказывала о нем и рассказывала, причем речь шла далеко не только о литургике. В любом случае, что мог, я старался записать. Просто иногда обстоятельства складывались так, что делал это не как обычно, “не отходя от кассы”, а спустя недели. Разница велика. Я сам вижу, что почти не осталось ни живого голоса Электры, ни ее иронии… как она строила фразу и как ее рвала. Но материал интересный, без него многое в Жестовском осталось бы непонятным.
Четыре дня спустя у меня в ординаторской
Электра и тут начинает с себя. Неожиданно снова принимается рассказывать, как и почему она подделывала письма отца Никифора в приход и почему не ходит исповедоваться к нашему батюшке отцу Игнатию. И это напрямую оказывается связано с Кошелевым.
Не самое начало разговора:
Я: “Электра, вот вы говорите, что не питали иллюзий, понимали: стоит кому-то заподозрить, что письма в приход писал не старец Никифор – вы сами, и двадцать лет работы коту под хвост. Но в вас будто бес сидел. Отец Игнатий подойдет, скажет что-нибудь пустяшное, а вы так отвечаете, что ясно: или письма ваших рук дело, или это уже маразм, вы сами не знаете, что несете”.
Электра: “Ну да, Глебушка, всё правда. Только появится батюшка, нечистый тут как тут, стоит, подначивает: скажи да скажи, а то на приходе тебя за приживалку держат, походя ноги вытирают. А ведь Игнатиевой паствой никто другой – я управляла. Разве не я, подписываясь Никифором, учила нашего батюшку, как ему в Бога веровать и как служить в храме, объясняла, куда вести стадо, которого он пастух, чтобы был толк, а не новое блуждание по пустыне. Тоже и с его овцами, хоть они и жили, будто я дорожная пыль. Потому что это по моему слову на приходе и под венец шли – кто с кем, как велю, – и детей зачинали, и строили дома”.
Я: “Электра, вы говорили, что поначалу отец Игнатий не обращал на ваши слова внимания, наверное, считал, что не разобрал или ослышался, но дальше, стоило вам рот открыть, одним словом намекнуть на Никифора, замирал, было видно, что мочи нет, так ему хочется знать, правда это или нет. Однако он молчит, не спрашивает, понимает, что если правда – всё под откос. В общем, и хочется и колется. Года полтора тянулось, а потом однажды вы просто посмотрели друг на друга и не тратя слов согласились, что торопиться резона нет. Спешка никому не на пользу – ни вам, ни приходу, ни самому батюшке. Как было дело, вы ему расскажете на исповеди, значит, без свидетелей, и когда сочтете, что к этому готовы. В свою очередь у отца Игнатия будет время обдумать, спокойно со всем разобраться. Может, выход и найдется. Главное же, вы откроете душу, снимете с себя грех, который давно неподъемен, и тут неважно, сразу его батюшка отпустит или наложит епитимью, так и так эти художества в конце концов вам в укор поставлены не будут.
То есть, – продолжал я, – вы, Электра, объясняете, что хоть и негласно, подобная договоренность была, оттого отец Игнатий ничего не форсировал, продолжал терпеливо ждать. Но минул год, начался другой, а вы не шли, не шли, и батюшка занервничал. Тем более что к тому времени по приходу насчет вас со старцем Никифором слухи гуляли уже вовсю. Кстати, милая Электра, не скажете ли, почему, коли этот грех был так тяжел, что с ним одна дорога – в ад, вы по-прежнему не спешили?”
Электра: “Ну, сначала не могла решиться, боялась. Затем сказала себе, что хватит тянуть резину, пора писать явку с повинной, но тут как на грех пришло письмо от Кошелева, в котором было и о подростке по имени Игнат. Имя нечастое, но прошло время, пока я догадалась, что этого самого Игната я теперь знаю как отца Игнатия. Так вот Игнат сел еще малолеткой – опоздание на работу, – за что получил три года колонии для несовершеннолетних. Уже в лагере ему исполнилось шестнадцать лет, и срок он досиживал на взрослой зоне.
По словам Кошелева, отец много им занимался – другие даже ревновали – держал как бы за сына. Но потом Игнат ему изменил, ушел под крыло одного зэка по фамилии Лупан. По словам Кошелева, Лупан был из политических, но даже по лагерным меркам редкий охальник и мерзавец.
Человек по-своему яркий, – рассказывала Электра, – он до Мировой войны был вольнослушателем Академии художеств, потом матросом Балтфлота, дальше после революции сначала чекистом, а затем до посадки заведовал кабинетом японской гравюры в Эрмитаже. У отца этот Лупан сманил не только Игната, еще нескольких человек, но особенно тяжело, – продолжала Электра, – отец переживал уход именно Игната. Сам это говорил”.
Я: “Электра, да побойтесь Бога. История такая древняя, ни много ни мало полвека минуло. Ушел не ушел, какая в конце концов разница – ведь салажонку тогда и семнадцати лет не было. Главное, мы оба знаем, что Игнат, едва освободился, снова уверовал, и с тех пор только и делает, что всей жизнью доказывает преданность вашему батюшке”.
