Оттуда, со своей Камчатки, он несколько лет через солагерников по первому сроку пытался найти отца, потом узнал, что его уже нет на свете, но у Жестовского осталась дочь по имени Галя. В конце концов кто-то дал ему мой адрес. Мы списались, и я пригласила его к себе. Приехал он летом, когда в интернате каникулы. Я говорила, – продолжала Электра, – что в тот раз Кошелев прожил у меня почти полтора месяца, но больше я его не видела. Впрочем, – закончила она, – время от времени мы и сейчас переписываемся. Если с чем-то затруднюсь, к нему всегда можно обратиться”.
Надо сказать, что от того, что услышал, я пришел в форменный ажиотаж. Узнать от свидетеля первой руки, то есть фактически из первоисточника, как Жестовский представлял себе литургику в царстве сатаны, причем, если возникнут пустоты, пропуски, с этим человеком без проблем можно списаться, на худой конец, поехать к нему на Камчатку, было огромной удачей. Тем более что лишь месяц назад Электра, как раз со слов Кошелева рассказывая мне о Сметонине, разложила всё буквально по полочкам. Но списываться с Кошелевым, тем более лететь на Камчатку, было запасным вариантом, пока же я просто хотел, чтобы Электра рассказала, что знала – и она рассказывала, – что делать дальше, я уже сам решу.
Впрочем, все мы ходим под Богом. Через девять месяцев не стало Электры, а еще спустя месяц я понял, что зря надеюсь: ни архива Жестовского, ни его заимки мне не видать как своих ушей. Короче, я смирился, что так и так придется лететь на Камчатку, даже написал Вадиму большое письмо, где рассказал о своих отношениях с Галиной Николаевной и последних днях ее жизни.
Естественно, написал и о том, что она собиралась сделать меня своим душеприказчиком, оставить мне весь архив Жестовского, о чем не раз говорила. Но после ее кончины минуло уже два месяца, а я по-прежнему не знаю, где, на каком болоте искать скит, в котором старец Никифор провел последние десять лет жизни. Наверное, и никогда не узнаю. Приписал, что, по-видимому, дело в инсульте, который помешал Галине Николаевне распорядиться наследством. В общем, было ясно, что теперь единственная надежда на него, Вадима Кошелева, на то, что он согласится мне рассказать о литургике Жестовского. Закончил, что иначе всё так и канет в этом волховском болоте.
Но на письмо мне ответил не Кошелев, а его жена, даже, выходит, что вдова, которая написала, что уже три месяца как она схоронила мужа и помочь мне, к сожалению, не может. Получалось, будто и здесь, как с заимкой Жестовского, кто-то твердо решил стереть из книги жизни и само то время, и написанную для него литургику.
И сегодняшний разговор так или иначе вертится вокруг Кошелева.
“На другой день, – говорит Электра, – Кошелев опять вернулся к отцу Игнатию, будто услышанного накануне мне было мало. Ничего плохого на этот раз не сказал, но история оказалась довольно грязной, и я, – продолжала Электра, – еще больше огорчилась.
Мы тогда гуляли по бульварам, и он рассказывал: «Ну как мы жили, Галина Николаевна? Да по разному жили. День на день не приходился. Вот представьте себе наш барак, до отбоя еще верный час, и недалеко от печки на нарах пристроились два зэка, беседуют. Молодого зовут Игнат – давеча я вам про него рассказывал. Посадили его за опоздание на работу. Срок небольшой, три года, и сейчас он выходит на поселение. Женщины у него еще не было.
Второй – тот самый Лупан, что после Гражданской войны заведовал кабинетом японской гравюры в Эрмитаже. По словам вашего отца, который хоть его и не любит, но, похоже, знал и до ареста, в своем деле Лупан немалый спец, о японцах он говорит с уважением, нежностью, хоть они и подвели его под монастырь – в тридцать пятом году он получил десять лет как японский шпион. Правда, об Эрмитаже Лупан распространяться не любит, но молодому, коли он выходит на волю, позарез нужно знать, что в этой Японии тамошние охальники резали на своих досках. И Лупан за полпайки хлеба и два куска сахара снисходит, соглашается рассказать.
“Гравюры в кабинете были разные, – говорит он, – по большей части из коллекции русского посла в Японии графа Строганова. После смерти графа его собрание из-за клубнички – ее там и впрямь много, Строганов это дело любил – купила дирекция Императорских музеев. А так, – поясняет Лупан, – конечно, красиво, можно даже сказать, фасонисто. Ножки, – говорит он, – как у цыпленка табака, вразлет, значит, ножки, а между – то ли пропасть, то ли глубокий провал, есть в нем дно или нет, – говорит он Игнату, – если вырвешься на волю, тебе жизнь покажет. Когда, значит, есть, то хорошо, а нет, значит, прощай – трясина, хмарь эта с концами засосет.
