Вообще же, – продолжает Лупан, – всё там как бы даже и нежно: роток, губки мягонькие, между язычок аккуратненький и всё щерится, склабится от удовольствия, что вот сейчас тебя примет. Только улыбочка этакая беззубая, муторная улыбочка, как классики говорили, саркастическая”. Другой зэк, Сидоров, который греется, сидит тут же у печки, решает урезонить Лупана, говорит: “Да брось пугать парня. Ну и что, что рот этот, как у нас, беззубый. Оно даже спокойнее. Значит, ничего не оттяпает и не отхватит: с чем пришел, с тем и назад уйдешь”.
“Она что, – спрашивает молодой, – совсем голая?” – видно, что именно такой он ее сейчас себе представляет, и ему сладко прямо невмоготу.
“Да нет, – говорит Лупан, – она как раз очень даже одетая – всякие там шелковые халаты, они у японцев «кимоно» называются, красивые, расшиты драконами, из пасти у каждого огонь, а на другой стороне резной хвост извивается. У нее только между ног всё наружу и, чтобы ты не заплутал, вход в эту пещеру разрисован, будто карта какая подробная. И кавалер ее, – продолжает Лупан, – по-ихнему самурай, тоже одет и даже мечом препоясан. Правда, тот меч, которым он врагов рубит, сейчас в ножнах, а так и он разметал полы халата, будто в гопаке раскидал ноги, и, как говорили хлысты, с которыми я сидел на прежней зоне, – заканчивает Лупан, – обнажил свой корень до основания”».
На Петровском бульваре, – продолжала Электра, – то есть прямо вслед Игнату, Кошелев стал рассказывать, что после отбоя его сосед по нарам и тоже ученик моего отца Ваня Снегирев еще долго разговаривал с Богом. «Не то чтобы, – объяснял Кошелев, – мне это мешало, они беседовали тихо, но мне казалось неправильным, что Бог разговаривает со Снегиревым так, будто никого важнее Вани для него отродясь не было.
“Неужели ты думаешь, – втолковывал я Снегиреву наутро, – что хоть что-нибудь из того, что ты Ему говоришь, Он не знает? Я не утверждаю, что ты один виноват, но, может, и мы оттого сидим в лагере, что у Него на всех не хватает времени. А тут еще ты, как репей”.
Снегирев отвечал кротко, было видно, что он и сам боится, что мешает Господу, лезет к Нему с разговорами, когда Богу не до него. Оправдываясь, повторял: “Он всегда сразу отвечает, будто только и ждет, когда у нас будет отбой и я смогу с ним поговорить”.
“Это вежливость, – говорю я. – Он добр и тактичен, тем более понимает, в каком ты сейчас положении, как тебе тяжело. Но всё равно ты не должен к Нему приставать. Разве трудно хотя бы спросить: я ни от чего Вас не отвлекаю? или сказать: я к Вам опять с досужими разговорами, а у Вас и без меня столько дел”.
Снегирев кивал, но я, – говорит Кошелев, – знал, что он никогда так Господу не скажет, считает, у него всё отняли, Бог – последнее, что осталось, если и Его не будет, тогда жить незачем».
Другим соседом Снегирева по нарам был бывший священник, отец Григорий. Он тоже не был доволен этими разговорами, говорил Ване: «Ты должен просто молиться, молитва и есть разговор с Богом, а ты, как актер в театре. Ты Ему – Он тебе, да еще умильно, ласково, как у тебя это получается? Вообще-то сипишь, а тут ангельские трели, ты, наверное, в каком-нибудь народном театре играл, если так умеешь».
В другую их прогулку Кошелев, по словам Электры, заговорил о сметонинском спасении, искуплении сатаны. Начал с того, что стройности его учения отец Электры радовался как дитя, умел своей радостью заразить и их, зэков.
Думаю, – говорила Электра, – что эта радость, – а она его не оставляла – и была тем, что предохраняло отца от расправы, когда делалось известно, что он стучит. Стук, – продолжала она, – и во время следствия, и на зоне, понятно, скрыть трудно, он и не пытался, наоборот, вопреки всем законам лагерной жизни, объяснял зэкам, что явка с повинной, чистосердечное признание есть исповедь, без нее не спасешься. И вот, хотя говорят, что стукачи на зоне долго не живут, отец в том, что это правда, умел убедить и солагерников. Говорил им, что мы ничего не понимаем, во всем запутались, мы, колеблемые ветром и ни в чем не уверенные, потому что потеряли Господа.
Когда его спрашивали, как теперь помочь беде, отец сразу вспоминал об Исходе, главное же – об очищении народа при горе Синай. Учил зэков, что только такой путь к спасению был и останется прям, только им и можно дойти до Земли обетованной. Возвращаясь к сатане, он часто повторял, что, конечно, нечистый часто лезет на рожон, дерзает идти со Спасителем встык, но «на самом деле, объяснял нам ваш отец, сатана просто блефует, – говорил Кошелев, – набивает себе цену. Ждет же, мечтает лишь об одном: чтобы Господь простил его, вернул в ангельский чин».
Впрочем, это было только приступом к теме.
