Царствуй во мне полностью

– Сергей Александрович, не считаю возможным выслушивать сентиментальности. Вы же знаете: я замужем.

Дружной склонил голову:

– Варвара Николаевна… Варя… Я знаю, это безнадежно… И все же. Я хочу, чтобы вы знали: случись, не дай бог, какая беда – вы всегда можете на меня рассчитывать. Не приведи Господь что, вы не одна на этом свете. Я на все готов ради вас. Вы – неземная, славная, светлая; юная и мудрая одновременно. Я никогда не встречал и не встречу более такой удивительной женщины.

Шевцов, не помня себя, вбежал в комнату и, побледнев от бешенства, подскочил, схватив Сергея за грудки:

– Как ты мог? Ты любишь мою жену?

Дружной, не противясь, прикрыл глаза ладонью:

– Лукавить не стану… Очень люблю.

Шевцов, отшатнувшись, достал пистолет:

– Ты, негодяй, всегда зарился на мою жену!

Варвара встала между ними:

– Валерий, не смей! Он спас нам жизнь.

– Тебе жаль его?! – взъярился Шевцов.

– Жаль, – выдержала обвиняющий взгляд Варвара. – И тебе жаль. Выстрелишь – меня потеряешь. Убери оружие. Это неправильно. Ну… Смотри мне в глаза! Убери… сейчас… в кобуру. Спокойно… Возьми. Себя. В руки. Иначе – будешь стыдиться. Потом с этим жить, сам знаешь. Спасибо, Валерий. Пожалуйста, ближе подойди… воды налью. Ладно, я сама подойду. Вот стакан – держи. Пей… так надо. Пей, Валера. Вот так… Теперь – присядь. Вот стул. Хорошо. Теперь – давай будем говорить спокойно. Готов?

– Я предельно спокоен, – прорычал Шевцов, падая на стул.

– По войне у всех нервы сдают. Это понятно. Тебя никто не осудит. Давай рассуждать здраво: Сергей Александрыч рисковал жизнью, чтоб вытащить нас обоих. Из западни. Из небытия. Он относился ко мне с крайним уважением. Тебе не в чем его упрекнуть. Ты меня любишь и всегда говорил, что я хороша. Отчего тебя удивляет, что не только ты заметил это.

Шевцов в негодовании подскочил при этих словах – Варвара, осознав неудачный ход, удержала примирительным жестом:

– Погоди, Валер: я закончу – ты скажешь. Так будет честно. Вот я поближе сяду. Присядь и ты, а то мне трудно продолжать. Валера, я всегда ждала нашей встречи. Я рада, что ты живой. Надеюсь, ты тоже рад, что я жива. Жива – благодаря Сергею Александровичу. Он заступился за меня и спас от расстрела. От неминуемого расстрела. Меня бы сейчас не было, понимаешь? Затем он и тебя прикрыл, рискуя жизнью. Ты всегда говорил, что надо быть благодарным. Помнишь? Он знал, что мы любим друг друга, и все равно вытащил тебя, несмотря на свои чувства. Спас тебя, чтобы мы были вместе. А ты за пистолет хватаешься. Подумай сам – разве это справедливо?

Варвара внушала ему долго, не менее получаса. Методично и аргументированно. Бесстрастно до зевоты. Дружной взирал с изумлением: такой бесстрашно хладнокровной Вари он еще не знал.

Шевцов внимал, откинувшись на спинку, играя желваками. Постепенно он приходил в себя. Пелена гнева спадала с глаз.

– Дружной… леший с тобою. Варя права. Спасибо за нее… и за меня. Но к ней – не приближаться! За версту чтоб я тебя не видел.

Так был отмечен день рождения Варвары Николаевны.

– Сестра моя работает педиатром в больнице Веры Слуцкой, что на Васильевском острове, к ней непременно обратитесь, – советовала Мария Николаевна женщине, катящей в кресле обезножевшую девочку, – она вам порекомендует ведущего детского ортопеда и специалиста по гнойному остеомиелиту.

– Маша, – окликнул опирающийся на трость мужчина с одутловатым лицом, отекшими дряблыми веками, наводившими на мысль о нездоровых почках. – Неприятность приключилась, видишь ли: я ключ где-то выронил.

Мария Николаевна с нежностью глянула на искалеченного войной мужа:

– Захар, отчего без пальто? Варя же велела остеречься… Смотри, соли больше не добавляй в обед… Как ребенок, честно слово… Хоть прячь.

На братской пирушке старых коммунистов из Дальбюро присутствующие потешались над воспоминаниями Виктора Кина:

«О, это была веселая республика – Дальне-Восточная Республика! В парламенте бушевали фракции, что-то вносили, согласовывали, председатель умолял о порядке. Над председателем висел герб, почти советский, но вместо серпа и молота были кайло и якорь. Флаг был красный, но с синим квадратом в углу. Армия носила пятиконечные звезды – но наполовину синие, наполовину красные. И вся республика была такой же, половинной».

Один Захар Анатольевич не смеялся, и при первой возможности ушел под благовидным предлогом. Рассказы о ДВР вызывали в офицере образы убитых с обеих сторон русских людей; сожженных в топке товарищей; вырезанных японцами деревень; звериной ненависти потерявших человеческий облик врагов.