– Варвара Николаевна… тут такое дело… Не знаю, как и признаться.
– Неужели ты опустошила спиртовой тайник доктора Калинного?
– Мне не до шуток… У нас могут быть неприятности. По линии контрразведки.
Варвара Николаевна выпрямилась, стряхнув остатки сна:
– Двери плотно закрыла? Продолжай.
– Мы скрыли форму красноармейца… Военспеца из командного состава. Он прооперирован и спит пока. Но завтра им заинтересуются – личность ведь не установлена.
– Он пришел в себя?
– В последний час не проверяла.
– Пойдем, Настя. Надо его подготовить.
Девушки тайком пробрались в палаты, переговариваясь шепотом. Раненый не откликался на голос.
– Спит? Или… Нет, не холодный.
– Погоди, за мышцу ущипну… Гримаса! Ну слава Богу, глаза открывает.
– Вы меня слышите? Пожмите мне руку.
– Настя, погоди… Это… – Варвара отшатнулась и шлепком закрыла себе рот ладонью.
– Варя, что ты?
– Постой, мне на воздух… Душно что-то и в глазах рябит. Должно, переутомление. Побудь пока с ним! Слышишь – никуда не уходи.
Варвара Николаевна ворвалась в опочивальню Дружн
– Сергей! Там Валера…
Полураздетый Дружн
– Расстреляли?!
– Нет, в лазарете… Только в себя пришел… Без опознавательных – голышом.
– Кто-нибудь знает?
– Медсестра Шаховская. Свой человек. Она и укрыла.
Дружн
– Так… Сейчас что-нибудь сочиним… Надобно правдоподобную версию. И верное поручительство. Дай мне пару часов – я отлучусь.
– Сергей Александрович?!
– Не смущайтесь, Варвара Николаевна. Я не донесу. Вы с Валерой – все, что у меня осталось в этом безумном мире. Мне действительно необходимо повидаться с одним надежным человеком.
– На заднем дворе – упряжка наготове, и там уже – Валерий. Вот мой пропускной мандат на него.
– А ты, Сереж?
– Мне тут с еще одним персонажем предстоит повидаться…
Дружн
– Отправляйтесь, живо!
– Спасибо, друг.
– Помолитесь о спасении моей грешной души. А уж Господу известно – за здравие или упокой.
Осенью 1920 года переодетый Шевцов с дружн
– Ну что… Доволен ты службой у Врангеля?
Зависла провальная тишина.
– Правды нет нигде. Неоправданная иступленная жестокость и братоубийственная резня. А ты доволен своей службой у большевиков?
– Правды нет. Циничный передел власти и денег.
– Так что же нам делать? Может, эмигрировать, пока есть возможность? Что – делать?
– Родине служить, Сергий. Интервентов из Малороссии вычистили. Полякам неймется. Мы не имеем права бросить Россию при любом режиме.
– Большевики лишили нас – «бывших» – всех гражданских прав. Хороша демократия.
– Они называют это «диктатурой пролетариата». Но для нас выбора нет. Дело чести.
Он помолчал и добавил неприязненно:
– И потом… Серж, давай начистоту: мы к мирной жизни не приспособлены. Мы – военные кадры. Мы все равно больше ничего не умеем.
– Да… не умеем… – угасающим эхом вторил расстроенный Сергей.
В то время, как в деревнях Поволжья опухшие от голода люди опускали в могилы целые семьи, а богоборцы учиняли грабеж и поругание святынь в русских церквах, в захарканных залах национализированного Сергиевского дворца, в непосредственном соседстве с ЦК Центрального района, бесновалась в овациях помраченная революционным вирусом молодежь.
Повсеместно срывали кресты, разгоняли монашеские общины, расправлялись с верующими. Молодое поколение гнало Бога из своей жизни – и не знало, какую печать ненависти и морального расточения кличет на своих детей. Спустя кровопролитные годы гражданской и мировой войны, красного террора и болотного застоя, еще и правнуки, задыхаясь от пустоты и разложения, будут мыкаться в темноте и томлении, посещая психотерапевтов и в ожесточении кидаясь на ближних, ломая своих детей и подминая последних любящих. В заклятом дьявольском круге они на долгие поколения вперед забудут про существование Живоносного Источника.
Свидание наедине
Назначил и мне командор.
Он в полночь стучится ко мне,
И входит, и смотрит в упор.
Но странный на сердце покой.
Три пальца сложила я в горсть.
Разжать их железной рукой
Попробуй, мой Каменный Гость.
Шевцов потихоньку вошел, пряча букет за спиной. Из комнаты раздавался взволнованный голос Дружн
– Варвара Николаевна, мне ничего не нужно! Но любовь моя сильнее меня. Вы мне снитесь ежедневно, и по пробуждении я не различаю, где сон, а где явь.
Шевцов замер, оторопев.
Варя прервала Дружн