Царствуй во мне полностью

– Незабвенная, неповторимая Варвара Николаевна! Не почтите за дерзость. Смиренно возлагаю к вашим ногам всю жизнь мою. Прошу вас стать моей женой.

– Сергей Александрович! Да ведь вы, кажется, женаты?

– Ну, не в первый раз… Она сбежала. Невелика потеря.

– То есть, вы хотели бы, чтобы я заняла место вашей очередной пассии?

– Ах, да что вы, дорогая Варвара Николаевна! Я бы никогда не посмел. Вы – совсем другое дело. Я всегда любовался вашей милой безыскусностью, вашей природною грацией, вашей искренностью и девственной красотой, полной женственности и одухотворенности! Вы для меня – идеал! Скажите только слово, и мы пошлем к… чертовой матери эту гадкую войну и уедем, куда пожелаете. Клянусь честью: я никому и никогда не позволю обидеть вас.

– А как вы полагаете, Сергей Александрович, если бы ваше признание сейчас слышал ваш друг Валера, что бы он сказал? Ведь он все еще ваш друг, не правда ли?

Дружной скуксился, точно проглотил хинную пилюлю. Отвернулся, часто дыша, и долго смотрел в окно тлеющим взором.

– Забудьте все, что я сказал. Просто хотел убедиться в вашей верности. Понимаете?

– Нет, не понимаю. Сомневаюсь, что это можно понять.

– Ну, неважно… Вам что-нибудь нужно из гигиенических принадлежностей? Я тотчас велю обеспечить. Всегда обращайтесь, по любым вопросам. Я к вашим услугам.

В конце июля объявился засланный по тылам врангелевских частей, добровольно вызвавшийся товарищ Гусев, оказавшийся толковым разведчиком.

Изложив в штабе наблюдения о дислокации артиллерийских частей противника и показав все по карте, он наедине обратился к комдиву о разрешении рапортовать по личному вопросу:

– Товарищ комдив. Я поперву не хотел вас тревожить… Но потом поразмыслил – вы имеете право знать.

– В чем дело? Можно без предисловий?

– Так точно. В медсанчасти противника я встретил двух небезызвестных вам персонажей.

– Прошу подробнее.

– Дружного Сергея Александровича и Варвару Чернышову.

Шевцов, отворотившись, прислонил голову к остывавшей каменке. Обернулся – совладав со скорым перестуком в висках.

– Сам видел?

– Сам.

– Мог обознаться?

– Исключено. Довольно близко был – разглядел.

– Вместе были?

– Когда застал – вместе. Товарищ Чернышова пролетку Дружного задержала – должно, в путь провожала, прощались. Была облачена медицинской сестрой, а товарищ Дружной – в форме старорежимного полковника.

– Я понял. Свободен.

– Так точно.

Шевцов, усевшись, облокотился на стол. Предстояло сверить обстоятельное донесение Гусева с данными разведотделения. Чтение карты не давалось. В конце концов Шевцов в сердцах шарахнул по столу, сломав карандаш. Сергей, Варюша… Дружной мог быть заслан шпионом Красной Армии. Но Варя? Что-то не клеилось. А что если… правда? Перебежчик? Или перебежчики? Почему вместе? Неужели… Господи, как все в жизни повторяется, – Шевцов вспомнил о предательстве Леры. Что это означает лично для него, Шевцова? Одновременная потеря лучшего друга и любимой? За что такое окаянство. Удар под дых, дуплет в спину. И думать даже больно. На стороне врага… И что теперь? Забыть? Решительно невозможно. В конце концов, сдержав натиск эмоций и собрав все свое хладнокровие, твердо решил ничего не делать, пока тем или иным способом не добудет более подробные сведения. А теперь – спать. Любым путем, хоть с валерианой в водке. Через 5 часов – наступление, и Бог весть когда еще удастся отдохнуть.

Разве мог он представить, что этой ночью внезапный десант белых поставит под удар его штаб и обезглавит дивизию?

Россыпи выстрелов раздались внезапно – в темноте да спросонок – не разобрать, где свои, где враги, откуда нападение. Куда смотрели часовые?

– Гусев, Чадов, ко мне!

В ответ перестрелка. Перекатываясь по земле, Шевцов добрался до штаба – комиссар Чадов у входа недвижим на земле. Мерцают деловитые тени, пока Шевцов, вжавшись в ограду палисадника, пытается оценить ситуацию. Поздно. У ограды встряхивает испуганной головой комиссарский иргеневый – Шевцов потянулся к поводу, но проклятая травяная утроба опасливо отпрянула прочь. Рывок, еще рывок – и обнаруженный военспец уже отчаянно пинает пятками рыжее мохнатое брюхо, понукая жеребца. Вослед раздались зловещие залпы.

Шевцов, не чуя сковывающего утреннего холода, вонзил взгляд в небо:

– Господи, неужели пора?

Он припоминал прошедшую жизнь и сгорал от стыда. Горечь воспоминаний травила душу. Родник слез, прорвавшись в груди, смывал все постыдное, каплями сползая по прокопченной коже.

– Не смею и прощения просить… Но Тебе – источнику милости и человеколюбия – все подвластно… помяни меня!