Цефеиды. Андромеда полностью

Ему надо, да. Очень. Он понимает, что всего ничего осталось до того момента, как он скажет то, что вслух произнести подобно смертной казни чужой, не своей. Он должен, господи, он должен, но просто не может. Поэтому грубо хватает Чонхо за расстегнутую рубашку, чуть ли не на кулак ее наматывает, и тянет на себя. Бесится так, как еще не бесился, и молчаливо орет «Я никуда не уйду», которое ядовито мешается с «Я уже не в силах», напирает так, словно совсем забыл, что перед ним не маленькая девчонка, как было на втором курсе университета.

– Я был прав, – шепчет Чонхо, когда он отстраняется.

– В чем? – Не вопрос даже, а открытое предложение послать к черту все эти вопросы.

– В том, что надо ждать. – Его обхватывают рукой поперек, вжимаются губами в волосы рядом с виском. – С тобой надо только ждать. До тех пор, пока ты сам не…

– Иди на хуй, – швыряет Мингю с размаху, отпихивает от себя чужие руки, чтобы через секунду обхватить своими Чонхо за шею.

Чонхо выше. Но это не мешает ему приподняться и сделать вид, что они наравне, когда он вдавливает его в дверной косяк. Это не мешает ему чуть не снести пепельницу, которая совсем рядом на подоконнике, в попытке стать еще выше. Чонхо смеется – тихо, но все равно звонко – и держит его одной рукой, второй откидывая в сторону штору на пути обратно в комнату, которой стало слишком много сейчас.

Мингю просто взбешен. От мысли, что он кому-то нужен настолько. От мысли, что ему кто-то нужен настолько. От осознания, что это может стать пеплом от затухшей сигареты в любой миг.

– Нам не стоит… – Сбивчиво пытаются донести до него, но Мингю снова по привычке шлет Чонхо по известному направлению.

Он упирается лбом в сгиб шеи Чонхо и думает, что все. Просто – все. Он столько раз думал, что дальше некуда, но каждая последующая после этого секунда душила его и перекручивала на хер, давая понять, что нет.

Всегда будет, куда. Всегда будет, насколько.

Всегда будет. До тех пор, пока Чонхо.

У Мингю срывает все клапаны. Вырывает всю жизнь с корнем, потому что впервые за много-много лет ему хочется, чтобы жил не он, а тот, кто вдруг решил, что его жизнь не имеет смысла. А она ведь имеет. Она – как нечто волшебное, ниспосланное свыше. Она – дар. Она – чудо, которое не дано познать никому.

Мингю смеется, думая, что пошли к черту все эти чудеса, пошел к черту он сам, потому что ему плевать откровенно, ему три раза и с колокольни, ему бы только обнимать Чонхо до самой долбаной смерти. Ему бы только чувствовать его рядом, ему бы дышать, пока он сам не потеряет свое дыхание.

(Как это называется?)

(Как это называется, Ли Мингю?)

(Ты же понимаешь?)

Чонхо жмется носом куда-то в шею, говорит, что всю жизнь ждал, а Мингю распадается на чертовы молекулы. Хочет кричать, что «я тоже, господи, я тоже», но упрямо молчит, вместо этого царапая чужие предплечья. Он запоздало думает, что как же так. Боже, как же так. Как так получилось, что человек, который был рядом с тобой много лет, сумел вернуть тебе-

желание. Стремления. Жизнь.

Всё.

– Не смей видеть во мне кого-то другого, – яростно шепчут ему на ухо.

И он не видит. Мингю – не видит. Ничего не может разглядеть из того времени, что было до того мгновения, как он оказался под небом, которое такое сиреневое, будто прошло через миллион фильтров. Которое лиловое-лиловое, словно его раздробившееся на составляющие сердце, из которого льется фиолетовая кровь. Мингю пытается удержать ее, прикрывает грудь руками, болезненно морщится, но знает, что оно не нужно.

Ничего не надо. До тех пор, пока рядом тот, кто и есть все то, чего он боялся всю жизнь.

Плечи жгут чужие пальцы, которые давят слишком сильно, но Мингю не против. Он рвется вперед, шарит руками везде, где может дотянуться, и глотает такое нужное «Не отпущу» снова и снова. Брыкается, как дурак, лишь бы ближе оказаться.

Он скользит пальцами по чужим плечам, чувствует, как напрягаются мышцы под его руками, а сам – расслабляется. Падает в неизвестность, обхватив ладонями шею Чонхо, и забывает думать. Думать о том, что так – не очень, что так – неправильно, что так – рано. Мингю плевать. Ему всю его жизнь на все вокруг плевать, но сейчас не плевать на Чонхо, который рядом настолько, что еще миллиметр – и будет лишь один человек.

«Перестань, – сбивчиво говорят ему в ухо, когда он пытается оттолкнуть чисто на инстинктах, – прекрати». И Мингю перестает. Раз и навсегда. И от осознания, что вся его душа находится в руках напротив, хуярит настолько, что он почти начинает выть, вовремя затыкая рот ребром ладони.