Мингю забирается на кровать и перехватывает его поудобнее, упирается подбородком в макушку и размеренно дышит, надеясь, что его наигранное спокойствие сможет чем-то помочь. И оно действительно помогает – по-своему, в странной манере. Тэён больше не кричит, не машет руками и не пытается схватиться за призрачного
– Все хорошо, я здесь, – повторяет Мингю.
А сам про себя думает, что не его присутствие необходимо. Не за него держаться хотят. Не он должен сидеть сейчас на этой кровати и прижимать Тэёна к себе, раз за разом повторяя, что все хорошо.
Он опускает взгляд и натыкается на чужой – сонный, но осмысленный. Туманный и ясный одновременно. Мингю вытирает слезы с лица Тэёна и обхватывает его щеки обеими ладонями. Прижимается губами ко лбу осторожно, всего на мгновение, но этого хватает для того, чтобы Тэён снова закрыл глаза и положил голову на его плечо, тихо выдыхая.
Иногда Мингю думает, что он – все, что у Тэёна осталось. Потому что у самого Мингю есть звезды внутри и желание быть всем и для всех, в то время как у Тэёна есть лишь крики в беспамятстве и желание обнимать кого-то, кем Мингю никогда не будет. Но порой ему хочется. Если это – все, что может спасти Тэёна от кошмаров, он бы попытался.
– Ненавижу Рождество.
– Это потому что ты – унылое говно, – выносит вердикт Санхён, и в него летит диванная подушка.
– Сам ты такое слово! – возмущается Тэён в ответ.
– Тебе пять лет, что ли? – спрашивает Санхён, как ни в чем ни бывало отпивая глинтвейн из прозрачного стакана.
Мингю зачерпывает полную горсть чипсов из тарелки и обреченно вздыхает, пытаясь вспомнить, куда засунул сигареты. Не то чтобы идея провести Сочельник вместе была такой уж неожиданной: они почти каждое Рождество были вместе, за исключением прошлого года, когда Санхён со своей бывшей девушкой уехали в путешествие, – но почему-то именно в этом году все это ощущалось как-то странно и чуточку наигранно. Возможно, роль сыграли эти дурацкие гирлянды, которыми Санхён зачем-то завесил всю гостиную, объясняя свои душевные порывы тем, что «у вас будто ведьма в доме повесилась, задолбало как на похороны приходить». Возможно, роль сыграл настрой самого Мингю, который хотел лишь выспаться и, может, почитать учебник, но никак не сидеть поздно вечером в гостиной и делать вид, что он бодр и весел.
– Серьезно, вся эта шумиха начинается еще во время Хэллоуина, – продолжает тем временем Тэён. – Ты считаешь, что это нормально – приходить в «Старбакс» за тыквенным латте, а тебе предлагают попробовать «специальный рождественский моккачино»? Да пошли вы в жопу, я, может, хотел этот сраный тыквенный латте, который продают только в Хэллоуин.
– Твоя зона комфорта когда-нибудь загонит тебя в могилу. – Санхён вскрывает новую пачку чипсов и высыпает ее в тарелку. – Иметь ее, конечно, классно, но, если никогда не выходить за ее пределы, можно так и остаться сморщенным стручком, у которого главное впечатление жизни – попить тыквенный латте.
Мингю не выдерживает и коротко смеется. Иногда он поражался способности Санхёна говорить интересные вещи, не скупясь при этом на острые словечки. Если бы существовала профессия «специалист по умению говорить цепляющие фразочки», Санхён бы точно получил докторскую степень, потому что если даже Тэён проглатывает ответное возмущение и делает задумчивое лицо, явно решая про себя логарифмические уравнения, то ты точно бог как минимум.
Мингю бросает беглый взгляд на Санхёна и делает несколько глотков глинтвейна. За все это время он так ни разу и не задал ему самый тревожащий его вопрос: как и тогда.
– И все равно я не люблю Рождество. – Тэён с обиженным видом втягивает в себя сопли и тянется к плошке с чипсами.
За окном падает снег; кажется, это всего лишь второй крупный снегопад за месяц. Мингю глядит в окно и не может не подумать это предательское «Уже три месяца». Уже три месяца прошло. Так много и так мало, чтобы научить себя перестать искать знакомое лицо в тысячах других. Или в одном только. Он вздыхает.
