Дасом оказывается на удивление смышленым ребенком: уже вполне неплохо для своего возраста ходит и хорошо понимает, что вот это трогать нельзя, а это – можно. А еще она смешно говорит «хёнь», повторяя за мелким Чонхо, на что получает корзину возмущения и «Нет, так нельзя, ты должна говорить “оппа”!».
Но больше всего Мингю удивляет то, что ребенок буквально не отлипает от старшего Чонхо, понемногу начиная напоминать ему свою кошку. Судя по всему, в этой жизни Мингю обнимать будет только пьяный Тэён.
Мелкий Чонхо сам меняет Дасом подгузник через пару часов, прогнав их от кресла, а затем сажает девочку рядом с компьютером, на котором мельтешат картинки: Чонхо как раз уселся играть, потому что Мингю отдубасил его какой-то детской игрушкой за то, что он слишком восторженно смотрел на ребенка, говоря что-то вроде «Давай себе заберем».
До этого момента Мингю даже не знал, что хреново умеет общаться с маленькими детьми: у него просто не было возможности. Возможно, проблема в том, что детей он никогда особо не любил, а возможно, в том, что этот самый ребенок – Дасом, к которой, как он помнит, наученный опытом, слишком сложно подступиться. Эта девчонка даже годовалой умеет показать характер, черт возьми.
Чонхо же, сторонившийся сестры, которая в другом мире была ровесником его мелкой версии сейчас, настолько от Дасом в восторге, что сам кормит ее, а потом смотрит на Мингю, наверняка собираясь сказать что-то совершенно неприемлемое, но не успевает, потому что Мингю его мгновенно затыкает.
Ближе к вечеру он, откровенно вымотавшийся, хотя ничего и не делал толком, сидит в углу на подлокотнике кресла и пьет пиво, настолько абстрагировавшись, что даже не сразу замечает, как из его банки громко отхлебывают. Мингю отвешивает мелкому подзатыльник и даже успевает пнуть под задницу, голося, что все расскажет его матери.
Дахён возвращается около семи вечера; бесконечно извиняется. Дасом ползет ей навстречу – слишком устала ходить за этот день – и липнет к ее ноге, мямля: «Мама, мама». В этот момент сдается даже Мингю, думая, что дети – это не так уж и плохо. Особенно если они тебя любят.
Чонхо лезет к нему обниматься весь остаток вечера – буквально рук не разнимает, не давая Мингю банально вымыть кружку.
– Я не знаю. – У Чонхо розовеют щеки, когда он интересуется, с чего его вдруг так размотало. – Просто она была такая милая. Я никогда не говорил тебе, но я всегда хотел младшую сестру.
Мингю медленно фильтрует про себя сказанное и не знает, нужно ли говорить что-нибудь в ответ. Это в любом случае будет звучать как-то не очень.
– Да, я в курсе. – Чонхо правильно расшифровывает его молчание. – Я знаю, что у меня она есть. Целых две. Не есть, а были. То есть…
Мингю со вздохом отставляет от себя кружку и разворачивается, чтобы самому его обнять. Чонхо молчит, уткнувшись лбом в его плечо, и это, кажется, первый раз за последний год, когда Мингю в полной мере чувствует, насколько Чонхо не хватает. Не хватает семьи. Не хватает матери, сестер. Не хватает друзей. Мира, в котором он вырос, но которому он решил больше не принадлежать.
Мингю стискивает зубы и крепче сжимает руки, боясь спросить что-то страшное. Что-то вроде…
– Нет, я не хочу вернуться. – Чонхо немного отстраняется, зарываясь ладонью в его волосы, и со смешком заглядывает ему в глаза. – Ты этого боишься?
Ответа не находится. Мингю его сам находить не хочет. Ведь да – именно этого он и боится. И всегда будет, сколько бы его ни переубеждали в обратном. Мингю не может поверить в то, что ради него кто-то просто взял и отказался абсолютно от всего, что делало его человеком.
Ведь так и есть? Ты никогда не человек лишь для себя, ты человек – для других? Пока другие помнят, пока другие знают и любят тебя, ты – человек. Ты существуешь. Кто ты, если все близкие тебя забыли? Разве ты продолжишь быть, если на месте, что ты занимал в чужих сердцах, пустота? Ты продолжишь? Продолжишь существовать?
Нет – в одном мире. Но в другом – да, ибо за гранью все погрешности становятся вероятностями. Мингю – главная из них, и он счастлив быть ею. И для него сейчас нет ничего хуже мысли, что Чонхо перестал чувствовать себя важным.
– Я ничего не боюсь, – отвечает он спустя почти минуту молчания, – и никогда не буду.
– И ты не испугаешься, даже если я серьезно попрошу тебя всегда быть рядом?
Мингю взрывается хохотом и дубасит Чонхо по плечу сначала одной рукой, а затем другой. Мгновенно роняет улыбку, когда понимает, что это была не шутка. Моргает медленно и почти сумасшедшим взглядом окидывает кухню, начиная нервничать.
– Мне и своя фамилия нравится.
– Что? Ты о чем вообще?
– Не знаю.
Чонхо улыбается и отпускает его; кажется, собирается уйти куда-то, но Мингю реагирует раньше: хватает обеими руками и не дает сдвинуться с места. Готов и ногами обхватить, но Чонхо смеется – как дурак, если честно, так только он может, – и выскальзывает. Так шустро и проворно, что Мингю хватает лишь воздух через пару секунд, а затем отбегает к приоткрытому окну, на подоконник которого вернул пепельницу буквально десять минут назад.
