Мингю молча разглядывает узор на столе, чувствуя, как белизна конверта сбоку медленно, но настырно выжигает его сетчатку. И другое – другое он тоже чувствует. Как сбивается дыхание от осознания, что они с Чонхо – два идиота, которые хотели как лучше, а получили лишь неизвестность промеж ребер и мнимую надежду на то, что чужая боль не вечна.
– Я не читал его, если тебе интересно, – твердо произносит Чонхо.
– Знаю, что не читал. – Мингю грустно улыбается. – Но почему сейчас? Почему ты решил отдать это письмо сейчас и именно мне?
– Почему сейчас, спрашиваешь, – усмехаются в ответ. – Сначала хотел сразу, но, как я уже и сказал… Я увидел, насколько Тэёну плохо, и решил, что этим письмом сделаю только хуже. Ты бы мне этого не простил. А потом… разве для такого можно подобрать верный момент? Особенно теперь, когда ему, кажется, легче? Когда он… справился? Живет дальше? Кто я такой, чтобы лишать близкого тебе человека душевного равновесия – в который раз. Я думал даже, знаешь, избавиться от этого конверта, сделать вид, что его никогда не существовало, но… следом пришло осознание, что на это я тем более права не имею. Блядь. – Чонхо склоняется над столом и упирается лбом в сложенные руки. – Я хоть на что-нибудь имею право вообще?
Мингю протягивает руку и зарывается пальцами в его волосы; на него мгновенно устремляют взгляд.
Действительно – два идиота.
Он улыбается, чувствуя, как дрожит все внутри. Чувствуя себя психом.
– Конечно, имеешь. – Улыбка становится шире. – А пока ты не упал еще глубже в пучину самоистязания, позволь спросить… Ты помнишь ту коробку?
– Которую ты так и не разобрал? – Чонхо хмурится. – Помню.
– Знаешь, что в ней? – Мингю гладит чужие волосы. – В ней какие-то вещи моей бабушки, фотографии. И в ней рисунки Мина, которые я нашел спрятанными в ящике своего рабочего стола спустя пару месяцев после того, как вернулся.
Чонхо выпрямляется, приоткрывая рот; его глаза неверяще расширяются. А Мингю – Мингю не может перестать грустно улыбаться. Боль, которую, как он думал, давно сумел похоронить в себе, расцветает заново. И так дурно от запаха этих цветов становится, что сил никаких нет.
– Я не отдал их Тэёну по той же причине, по которой ты не отдал письмо. – Он издает истеричный смешок. – Я чертовски боялся сделать ему больно. Боялся, что после этого он окончательно сломается. А теперь… а что теперь? Расковыривать едва зажившие раны? Собственноручно сталкивать человека в пропасть, из которой он только-только сумел выбраться?
Чонхо обходит стол и заключает его в крепкие объятия, а Мингю разом забывает, что еще хотел сказать. Он стоит, уткнувшись лбом в чужое плечо, и дышит – глубоко, размеренно. Надеется, что родной запах его успокоит. Почти помогает.
– Как думаешь, что хуже: то, что он никогда не узнает, или то, что узнает?
Мингю молчит. Сжимает руки на чужой спине и почти сразу отстраняется; взгляд мгновенно падает на конверт на столе.
– Я не знаю. Я ничего не знаю.
– Лично я знаю только то, что я не тот человек, который должен решать, что делать с этим письмом. – Чонхо кивает на конверт. – Прости, что взваливаю на тебя эту ношу, но… Только ты один сможешь понять, что для Тэёна лучше.
Через полчаса Чонхо уходит. Говорит, что пойдет прогуляться, но Мингю знает, что это делается лишь для того, чтобы дать ему пространство. Дать время подумать, принять решение. Возможно, в тишине прочитать письмо. Мингю ходит из угла в угол, то и дело бросая нервные взгляды на конверт, и понимает, что если сделает это – прочитает, – то действительно станет мудаком. Станет человеком, который лезет не в свое дело, более того – нарушает личные границы не только Мина, с которым не знаком, но и Тэёна, чье душевное спокойствие для него на вес золота.
Что тут можно думать, какое решение принять? Разве такие вещи делаются за один вечер?
Мингю останавливается перед столом и берет в руки конверт. Не делаются. Но он никогда ничего не решит до тех пор, пока не поймет, что все стоит того. Что не за просто так столкнет самого близкого человека в пропасть. Что там, внизу, есть хоть что-то, ради чего стоит ломать себе кости.
Пускай Мингю будет мудаком. Пускай станет самым последним моральным ублюдком. Плевать. Зато он будет уверен.
Он идет с конвертом на балкон, закрывает за собой дверь, нервно закуривает. И только на второй сигарете решается достать сложенный вчетверо листок.
