– Нет уж, – вполне предсказуемо воскликнул врач. – Я не собираюсь пускать лечение в неизвестном направлении. Вы понимаете, что надо сделать сохраняющую в неподвижности повязку очень точно?
– Вы – доктор, Антонио. А я что? Раз всего и проделал. Косой перелом зажил без нагноения. Но это же как бог даст!
Он что-то зарычал, явно почувствовав сарказм, и приступил к действию, осторожно оборачивая руку полосами материи. Не безнадежен.
– Так, ребята, – сказал позже, когда возбужденный Санхец, в десятый раз поколупав гипс на руке слетевшего с крыши мужика, наконец успокоился. Правда, сразу после этого он вспомнил про прием у себя. Категорически отказавшись принять на грудь по случаю удачного во всех отношениях начинания, умчался. – Павла сюда вмешивать не будем, у него полно других занятий.
Подумал еще раз, расписав подробно ситуацию и загоняя по полочкам. Кажется, все предусмотрел.
– Вас обоих снимаю со всех процедур и трудов. Будете торчать в сарае постоянно. Особенно в ближайшее время, вдвоем. Этот, – я показал на кушетку, должен оставаться здесь и ни в коем случае не пытаться сломать гипс или пользоваться рукой. И чтобы не вздумал показывать характер. Кормят, поят – пусть ведет себя примерно. Можете его привязать или поить до полусмерти. Либо бить по голове, или все сразу. Мне нет до этого дела. Наоборот, оплачу водку или пиво. Естественно, – сказал на подозрительно заблестевшие глаза, – сами ни-ни.
– Горло промочить, – жалобно прошептал Пальчиков.
– Поймаю лыка не вяжущими – разбираться не стану. Пойдете на все четыре стороны, встреч ветру вольному. Ясно?
– Да, Михаил Васильевич, – дружно проскандировали два обормота, каждый из которых старше меня. Все те же академики из Спасской школы, не преодолевшие барьера старших классов и застрявшие в средних. Фактически я и сам такой. Давным-давно числюсь и не посещаю занятий.
Они прекрасно понимали: чуток я позволил. Главное, чтобы не мешало официальным действиям. Не в первый раз видимся, и изучить тонкости общения успели досконально.
– И сколько нам с ним сидеть в качестве нянек? – осторожно спросил Журавлев.
– Одно из двух. Первое – проспавшись и опохмелившись, войдет в норму, и тогда покличьте меня для разговора. Второе – он полный идиот, и придется сторожить, пока окончательно не заживет рука. Три-четыре недели. Позовете все равно, но второе сложнее.
– Будем надеяться на лучшее, – постно прокомментировал Пальчиков.
– Безусловно, – соглашаюсь, не пытаясь уточнить, какой из вариантов он предпочитает.
У меня тут во флигеле отнюдь не курорт, как многим представляется. Если Иванов не придумает очередной серии опытов, то Акулина Ивановна с удовольствием припашет. Нет, в сравнении с прежним много лучше. Никто не издевается, и даже не порют постоянно. Всего пару раз и пришлось двинуть за все хорошее. В основном за попытки панибратства по старой памяти. Не один я начальник, слушаться положено и Иванова, пусть он три раза приятель.
– И ничьих указаний, пока не прояснится с этим, не слушать помимо немецкого доктора Санхеца. Сидеть здесь безвылазно хотя бы одному, пока второй по нужде отлучился. И лучше в горшок. Второй раз повторять не буду. Что-то неясно?
Они переглянулись.
– Все понятно, Михаил Васильевич, – опять совместно ответили.
А пуще всего они видели, что я действительно изгонял невыполняющих приказы и пьющих. И назад, сколько те ни просились, не принял. Профсоюзы пока не изобретены, пособия по безработице тоже. Предпринимателю счастье и полная свобода рук. Жаловаться некому и бессмысленно. А я – далеко не худший шанс. Достаточно быстро они усвоили, что готовлю на замену, и Павел проскочил в младшие компаньоны, неплохо приподнявшись. Такого добросовестного, как Иванов, долго искать, однако стараются.
– Все, – говорю за дверью, – освободился пока.
– А к Елизавете Петровне не отправитесь? – спрашивает Андрей.
– Она уже вернулась с богомолья? – удивляюсь. Совсем закрутился с химией.
– Так Елизавета Петровна, – с непередаваемой смесью восхищения и насмешки отвечает. – Вчерась снова вертались.
И ведь не погрозишь кулаком, он ничего не произнес неприятного. А тон к делу и в Тайной канцелярии не пришьешь.
Как нормальный человек понимает паломничество? Есть некое святое место, где на выбор: находится особо почитаемая икона, похоронен некий святой, мощи которого при прикосновении к ним откалывают чудеса. Или жил некто в тех местах, и кругом следы. Вроде дуба, посаженного лично Пушкиным. Оградка вокруг и посетители, умиротворенно вздыхая, крестятся, прося замолвить словечко на том свете. Вдали от своих суетных, пожирающих душу дел все видится иначе, и наступает озарение.
А к месту сему принято ехать или ходить, что гораздо правильнее, не отвлекаясь на всякую ерунду. Может, даже ползти на коленях, вымаливая прощения за грехи. Типа душевная подготовка, облегчение, и конец делу венец – исповедь. Обязательно еще поставить пудовую свечку или обычную. Это уж в зависимости от доходов. Вроде логично. По крайней мере, я всегда считал себя абсолютно нормальным и ни с одним реальным паломником дела не имел.
