Бурно дыша, Павел поднялся, с третьего раза попадая стволом в карман — толстые перчатки скрывали сильный тремор. Фу-у…
Первым движением было погасить фары, чтобы зря не расходовать заряд аккумуляторов — хорошая привычка экономить и беречь, на Луне возводилась в суровый закон.
Унимая дыхание, Почтарь присмотрелся. А впадина-то с секретом! Это была протока в древней лаве — миллиард лет назад она плюхала здесь, оставив по себе круглый туннель, перекрытый пластами базальта и туфа.
«Всё чудесатее и чудесатее…» — мелькнуло в голове неграмотное, но верное определение Алисы.
Фары Павел выключил, но фонарь прихватил — луч запрыгал по серым наплывам стен. Поворот влево… Поворот вправо…
Впереди пробился слабый свет.
«Неужели…»
Нет, это обрушились плиты, складывавшие стены и потолок лавового туннеля, а сверху… Почтарь прогнулся назад, чтобы глянуть. А сверху — осыпи, расселины… И черное небо.
«Это тот провал, что с краю Южного Кластера!» — догадался Паха, вспоминая карту.
Споткнувшись, он упал, вытягивая руки. Колени мягко вдавились в нанесенный реголит, а ладони шлепнули о чужой скафандр. На расстоянии ладони перед Почтарем колко сверкал разбитый лицевой щиток, за которым страшно пучились глазные яблоки, натягивались небритые щеки и кривился рот в застывшей навеки гримасе.
Шеврон НАСА и нашивка с именем «J. GARFIELD» не оставляли сомнений, с чьим трупом Павел встретился «лицом к лицу».
— Чтоб ты сдох! — с чувством выразился он, хоть и без особого смысла. — Ага…
Разглядев под свежей осыпью круглившийся белый бок отработавшей ступени «Сатурна-5», Почтарь больше не удивлялся. Встав, он разгреб текучий реголит, добравшись до огромного сопла.
Третья ступень S-IV B. По невнятному докладу астронавтов с «Аполлона-12», ступень предполагалось вывести на гелиоцентрическую орбиту, однако, якобы из-за нештатной работы двигателей, она осталась на «квазистабильной геоцентрической орбите». А на самом деле ее мягко посадили… Прямо в этот провал.
Почтарь испытал сильнейшее желание почесать в затылке.
Надо полагать, засыпал ступень Гарфилд… Высмотреть ее с краю, в угольной тени, и без того нереально… Следовательно, слой грунта вовсе не для маскировки — это защита от холода и радиации…
Если бы Павел мог, то побежал бы. Переваливаясь, он выбрался к плоскому торцу ступени — и застыл перед люком.
Надежда была нестерпима, но и решимость на нуле.
Лишь на пятый удар сердца Почтарь раскрутил штурвальчик. Из-за кромки слабо пыхнуло воздухом, и бортинженер протиснулся в маленькую шлюз-камеру, верхушкой скафандра задевая тускло калившуюся неонку.
«Чтобы не разочаровываться, не очаровывайся, — припомнил Паха свое правило. — А что, у меня большой выбор?..»
Неуклюже развернувшись, он закрыл внешний люк. Крышка внутреннего поддалась минуту спустя, когда сравнялось давление. Глухо донесся лязг запора, и Павел переступил высокий комингс.
Ему открылось светлое помещение, вдвое шире обитаемого блока «Звезды». Надувная мебель. Баллоны с кислородом. Сборка топливных элементов. Бак с водой. Ящики с провизией. Пустой «Кречет». А на полусдутом матрасе лежал человек в комбезе, с забинтованной ногой, и направлял на Почтаря огнестрел. Ствол подрагивал.
Павел медленно поднял руку, сдвигая лицевой щиток, и спокойно сказал:
— Свои, Рома.
Вечерело, когда «Бриз» испустил протяжный басистый гудок. Нас никто не провожал, на причале было пусто — мы покидали Ленинградскую гавань, как всякий залетный сухогруз.
Наверное, поэтому в душе копился неуют. На берегу бурлила жизнь, да и соседние суда не отставали от суши — всё лязгало, гудело, краны ворочали стальными шеями, а бодрые «Вира! Майна!» глушились резкими криками чаек.
Пока закончился таможенный досмотр, успело стемнеть.
Дизель-электроход отчалил, медленно удаляясь по спокойной воде, а за кормой таяло зарево огромного города. Угасли огни Ломоносова, затем и Кронштадт растворился в зябкой, сырой черноте.
Ночью прошли на траверзе Таллина — впотьмах белели косынки парусов. Только я этого не видел. Спал.
Весь день вокруг стыло море. Пасмурное небо окрашивало Балтику в холодный стальной цвет.
К вечеру вышина очистилась от грязной рванины облаков, и яркое солнце размалевало воды и сушу во все оттенки закатной алости — от жеманного нежно-розового колера до царственного багреца.
Из темных волн выплывал Копенгаген — скученные, слипшиеся боками дома ганзейских времен; черноствольные парки, сквозящие частой штриховкой ветвей; сытые белые домики под нахлобученной черепицей — и толстомясые «Боинги», с тяжеловесной грацией разлетавшиеся из Каструпа.
А когда на пылающий небосклон наложился четкий, словно вырезанный из черной бумаги силуэт замка Кронборг, явил себя Ромуальдыч. В мятых парусиновых брюках, в тельняшке под наброшенной курткой, он сливался с образом корабля.
— Что, товарищ боцман, — усмехнулся я, — некому палубу драить?
