Сторож тутошний — старенький звонарь, присоветованный Корнилием, — справно протапливал печь. Изразцы до сих пор отдавали нутряное тепло, накопленное кладкой. А как только загудел, затрещал огонь, поедая бересту, да хворост, сразу добавилось уюта. Теплом потянет через часок, а вот ладная, почти домашняя атмосфера уже материализовалась в «палатах», пульсируя в такт завываниям печной трубы. Хорошо…
— П-прохладненько! — вздрогнула Светлана, обнимая себя за плечи.
Я слегка прижался к ней, словно делясь теплом.
— Как там Маша?
— Женька снял комнату в коммуналке, — близняшка оживленно выболтала последние известия. — Хозяйка, говорит, на Бабу-Ягу похожа, но добрая. Машка ее боялась сначала, а сейчас привыкла… Да она больше из-за Жеки переживает — у того же комиссия скоро. А вдруг, говорит, годным к строевой не признают? Или с ограничениями? Какая тогда свадьба? Кому веселиться? — она вздохнула: — Житие мое…
— А ты как? — я крепче притиснул подружку.
Она верно меня поняла — и щеки ее пыхнули румянцем.
— Да никак пока… — застеснялась девушка. — Юрка в своей общаге, я — в своей. Какие тут могут быть дети? Не знаю, Миш… То ли Машка легкомысленней меня, то ли мудрей… Вот, не знаю! Тут… Ну, я так думаю! Надо или учиться, или нянчиться с малышом. Кормить грудью в аудитории?.. Как-то это… — она неопределенно повертела кистью.
— Ла-адно… — потянул я. — Что-нибудь придумаем… насчет «улучшения жилищных условий».
Близняшка засияла, прильнула ко мне на секундочку, и убежала возиться с самоваром — растапливать сей медный агрегат с начеканенными медалями выходило у нее лучше всех. Светлана строгала лучины тонкими и длинными, у меня так не получалось.
Я подбросил дров, присев у жаркого зева топки, и на меня тут же навалилась Рита.
— Миш, а кто будет первой? — протек приятный голосок в мое рдеющее ухо.
— Никто, — просипел я, — ты же меня задавишь!
Девушка хихикнула, позволив мне разогнуться. Выпрямившись, я громко объявил:
— Девчонки, бросаем жребий!
— А как? Спички тянуть?
— Вон коробок!
Эгрегор засуетился.
— Ой, у меня! — радостно воскликнула Альбина. — У меня короткая! Я первая!
— Садись.
Мы уселись на лавку, удобно откинувшись спинами на теплеющие изразцы. Ефимова придвинулась поближе, и протянула мне обе руки. Я сжал ее ладони в своих.
«Есть контакт…»
Альбина уже «путешествовала во времени» со мной, видела Олександра — целитель отразился в лесном роднике, откуда он черпал воду. Длинные волосы цвета спелой соломы, обжатые кожаным обручем, строгие, немного печальные синие глаза, розовый шрам на щеке…
— Сосредоточься… — поднапрягся я. — Ничего не бойся, я рядом…
— Н-не боюсь…
— Давай…
Девушки «в партере» замерли, а Ефимова заметно побледнела, погружаясь в глубины подсознания. Малое усилие — и мне удалось соскользнуть за нею в «расщеп».
Если бы в эти минуты кто-нибудь громко затарабанил в дверь или девчонки уронили стул, резкий звук рассеял бы то зыбкое, почти нереальное состояние, в которое входили мы с Алей. Но «палаты» полнила тишина, даже поленья еле-еле потрескивали.
Я почти не помогал девушке, лишь успокоил ее легчайшим посылом — оба сердца выстукивали шестьдесят раз в минуту. Пятьдесят восемь ударов… Пятьдесят два…
Мрак подсознания, этого темного подвала «Я», высветлился сразу. И мое определение оказалось предощущением — нам с Альбиной было явлено мрачное подземелье. Сверху нависали закопченные своды, в ржавых держаках горели факелы, шатая тени, а у большой иконы мерцали оплывшие свечи. Под образами корчился монах в черной сутане — всхлипывая, он зажимал страшную рану, но кровь обильно сочилась меж пальцев. Рядом, раскинув руки по плитам пола, лежал еще один бенедиктинец — в груди его торчал кинжал, воткнутый по рукоять.
В здоровяке с мускулистыми, волосатыми лапами я не сразу признал палача — голова в красном капюшоне валялась отдельно от тела.
Ракурс резко сменился — дальний предок Альбины увидал ту, ради которой пускал кровь его меч. Прекрасная девушка заливалась слезами, привязанная сыромятными ремешками к грубому тяжелому креслу. Ее красоту прятала одна лишь домотканая рубаха — груди распирали ее, круглясь отчаянно и дерзко.
— О, Камилла! — вытолкнул гневный и любящий голос. — Что они с тобой сделали?!
— Ты пришел… — простонала Камилла. — Илия, я так ждала тебя… И ты пришел!
Я слышал старофранцузский язык, не разумея ни слова, но мыслеобразы точно передавали смысл.
Илия, рыча от ярости на инквизиторов, освободил девичью ножку, сдавленную ужасным «испанским сапогом», и бережно подхватил Камиллу на руки.
— Тебя будут искать… — пролепетала «ведьма». — Они не простят…
— Не найдут! — отрезал предок. — Я увезу тебя далеко-далеко… За буйные леса, за высокие горы, за глубокие реки…
…Вздрогнув, я вернулся в явь. Рядом взволнованно дышала Альбина, а девчонки просто изнывали от любопытства.
— А мог это быть Илья Муромец? — гибко поднялась Ефимова.
Мой ответ начался со вздоха:
— Да кто ж его знает? Судя по мечу, там тринадцатый или четырнадцатый век. Французское королевство…
— Ну, Аля-я… — заныла Тимоша. — Ну, расскажи-и…
— Повествуй, — улыбнулся я, — а то не отстанут.
