Я сунул «Теслу» в карман, и вздохнул. Находит на меня порой…
Ведь вся моя жизнь могла бы потечь совсем иным руслом, будь «Росита» покладистей… Нет, вот вбила себе в голову, что слишком стара для меня…
…А из омута памяти уже выныривал тот заснеженный пионерлагерь, где я маялся раком мозга — в полутемных коридорах плохо протопленного спального корпуса дышала Вечность…
До сих пор довольно улыбаюсь, как Чеширский кот, объевшийся сметаны, стоит лишь вспомнить, как я Маринку затащил в постель! Она поначалу не воспротивилась, слишком уж была ошеломлена, а затем ее саму подхватила волна влечения.
Хорошо было… И странно. Я-то в те прекрасные мгновенья был уверен, что полностью утратил свои паранормальные способности, ан нет! Мне Светланка потом всё растолковала по секрету: гадская астроцитома нарушила синаптические связи между корой и метакортексом, но сам метакортекс функционировал! Единственное, что я не мог, так это сознательно управлять Силой, а вот омоложение «сексуальной партнёрши»… Это, наверное, один из «основных инстинктов» паранормов и срабатывает на уровне подсознания. Ведь от такого омоложения зависит выживание «хомо новусов», как биологического подвида человека разумного.
Женщина, хотя бы однажды переспав с паранормом, сохраняет не только внешнюю молодость, но и фертильность — в среднем, лет на пятнадцать, а то и на двадцать дольше. Таков суровый ход естественного отбора: надо, чтобы паранорм оставил после себя как можно более многочисленное потомство — тогда хотя бы часть из его детей унаследует метакортикальную аномалию.
«Надо, хомо новус, надо!»
Но это касается «обычных» подруг. У женщин паранормальных всё ещё интересней, не зря их в Средние века на кострах жгли…
Заскучав, я вышел в холл, где по-прежнему клацал автомат, торговавший пивом в банках, но киношники толпились не за «Бархатным» и «Жигулевским», а за новостями — на стене висел громадный телеэкран, сливавший инфу.
Судя по толстому орлу на стене, транслировали заседание спецкомиссии в бундестаге. Первым вызвали Эгона Бара.
Тот присягнул, спокоен и невозмутим. Зачесанные назад волосы открывали широкую залысину «свидетеля», а тяжелые очки как будто подчеркивали крутизну его лба.
Мелькнула смена кадра — Эгон Бар говорил, медленно и внятно, без суетливости:
— Это произошло в один из первых вечеров во дворце Шаумбург после того, как туда переселился Вилли Брандт… Я принёс проект письма, которое предстояло отправить его
советскому коллеге Алексею Косыгину, которому он хотел предложить неформальный обмен мнениями. Но для Брандта более важным было рассказать о том, что в этот день с ним
произошло. Один из высокопоставленных чиновников передал ему на подписание три письма. Они были адресованы послам трех держав — США, Франции и Великобритании — как верховным комиссарам. Подписывая эти письма, он должен был подтвердить те обязательные оговорки, которые послы сделали в своем тайном письме относительно Основного закона от двенадцатого мая одна тысяча девятьсот сорок девятого года. Как обладатели неотъемлемого права победителей, распространяемого на всю Германию, а также на Берлин, верховные комиссары тем самым приостанавливали, то есть сделали недействительными действие тех статей Основного закона, которые они рассматривали как ограничение своих полномочий. Это распространялось в том числе и на статью сто сорок шесть, которая предусматривала после объединения Германии принятие Конституции вместо Основного закона…
«Ублюдочного Основного закона, — криво усмехнулся я. — Немцы даже канцлера избрать не могут…»
Пока у меня лицо перетягивало, экран снова мигнул: подошла очередь Герда-Хельмута Комоссы.
Прямой и упрямый, генерал-майор в отставке разговаривал с политиканами, как с новобранцами на плацу.
— Меня раздражает тот факт, — гремел он, — что прямые оскорбления славной памяти наших отцов и дедов бросают тень и на современную армию Германии, лишая ее при этом чести и самоуважения! Нелишне было бы напомнить, что Бундесвер создавался не в качестве инструмента для массовых убийств, и в него призывались добросовестные и ответственные солдаты, готовые служить своей стране на поле брани!
Оскар Лафонтен, сидевший в президиуме, постучал молотком, унимая ропот депутатов, и хладнокровно спросил:
— Господин Комосса, скажите, вы подтверждаете, что «Канцлер-акт» действительно существует?
Старый вояка вздернул голову, и рубанул:
— Да! И это позор для Германии!
Деятели кино немелодично взревели, и бурю эмоций высверлил одинокий пронзительный голос:
— Я же говорил! А вы не верили!
Из-за шумства мне не сразу удалось расслышать звонок.
— Алло? — я резво зашагал к павильонам.
— Хэлло, Майкл! — голос Синтии Даунинг был узнаваем и звучал бодро, а ее русский стал даже мягче, утратив ту четкость, что выдает иностранку. — Не помешала?
— Синти! — я изобразил глубокое изумление. — Да как вы можете помешать?
«Тесла» донесла смешок с Пенсильвания-авеню.
— Вы все такой же любезный, Майкл! А я… Ох… Сижу в Овальном кабинете, и думаю. Вы следите за скандалом в Западной Германии?
