Когда золотистые солнечные лучи пронзили кроны деревьев и залили поляну светом, я набрала несколько тонких прутиков, оборвав молодые деревья, и отыскала сухую ветку с острым концом. Сложила все это рядом с ясенем и уже собиралась пойти к ручью, чтобы напиться, как Кузьма проснулся.
– Какого… хрена? – Хриплый ото сна голос за спиной заставил меня обернуться.
– Доброго утра, – пожелала я вполне искренне.
Мой голос принадлежал словно не мне. Твердый, уверенный и чистый. Я за собой такого спокойствия ранее не замечала, но этой ночью в груди будто что-то надломилось.
Осознание этого мелькнуло и пропало.
– Анка, – бросил Кузьма, ошарашенно озираясь по сторонам. Он все понял довольно быстро и принялся дергаться, пытаясь высвободиться. – Ты че удумала, слышь? Развяжи меня!
Я шагнула к нему, подняла с земли прут. Согнула в одну сторону, в другую – хороший, не сломается.
– Стой, дура! – Кузьма вжался спиной в ствол, подогнул ноги, опасаясь за свое естество.
– Зачем ты это сделал? – спросила я, приближаясь. – Я помогла тебе с твоей проблемой, мази не пожалела… А наутро за мной пришли. Почему?
– Да че с этих баб взять-то, а?! Одна истеричка подговорила вторую….
– Почему? – рыкнула я, чувствуя, как наливаются кровью глаза. Ярость затмевала разум, и бороться с этим я не могла. – Ты сказал Лукерье, что я тебя околдовала!
– А че я должен был делать? Правду говорить? Да меня ж Прокоп на части разорвал бы!
Рука, сжимающая прут, размахнулась сама собой. Прутик хлестко обжег грубую кожу Кузьмы, и тот взвыл. Его вой отрезвил меня. Я отбросила прут, испугавшись, и прижала ладонь ко рту. Что я творю? Господи…
«Умница, – радовался внутренний голос. – Ты молодец, Анка, молодец! Если бы его казнили за ложь, то он бы заживо горел в огне, а это больнее».
Красная линия ожога проявилась на груди и плече Кузьмы. Он стрельнул в меня шокированным взглядом. Мы встретились глазами, и Кузьма залепетал:
– Ты че, а? Анка, мать твою! Че ты, а? Да не виноват я, не виноват! Лукерья все придумала…
Лукерья, значит. Не он к Верке под юбку залез, не он солгал обо мне. Не он убедил деревню, что от меня нужно избавиться.
– Мазь помогла? – Я слышала себя словно со стороны.
– Ой, помогла! – Кузьма, обрадованный внезапным вопросом о его здоровье, облегченно заулыбался. – Волшебница ты, Анка, чес-слово! Помазал разок, и все прошло!
Я подняла прут с земли, кое-как справившись с желанием просто развернуться и уйти домой, и стиснула зубы. Руки дрожали, и эта тряска как будто уже стала постоянной. Слишком часто она появлялась в последнее время, то от голода, то от страха. Или я слишком нервная? Впрочем, не во мне дело-то, а в том, что со мной делают люди.
– Э, э, э! Не трогай его, брось! Да прости ты меня, ну! Испугался я, понимаешь? Ляпнул не подумав! Откуда ж я знал, что Лукерья к Верке побежит да они такое учудят?
– Меня могли убить.
– Дак не убили же! Я так сразу и понял, что Петр мужик мудрый и ни за что внучку Зоськиной спасительницы не накажет.
– В меня камни бросали. Отдавили руку, смотри. – Я протянула руку с прутом к лицу Кузьмы, ту самую, что до сих пор побаливала. – Видишь? Некоторое время пальцы вовсе не двигались…
Я прервалась, размахнувшись. Удар прутом на этот раз пришелся Кузьме по лицу. Еще один по груди. Следующий по коленям. От воя, стоявшего на поляне, у меня заложило уши. Покрасневшее от боли и ужаса лицо Кузьмы покрылось каплями пота, тело затряслось как в лихорадке.
Я отступила. Подставила лицо дунувшему ветерку, перевела дыхание.
Моим телом управляла не я. Что-то другое, темное и страшное, поселилось в груди, заставляло меня оставаться на этой чертовой поляне, а где-то далеко-далеко в глубине сознания маленькая Аннушка боролась за право остаться человеком. В любой ситуации остаться добрым человеком. Она кричала сквозь слезы, умоляла темную сущность остановиться, бросить Кузьму в лесу на съедение волкам или Хари и уйти.
– А еще, – продолжила я, прекратив прислушиваться к испуганным рыданиям маленькой Аннушки, – у меня в ноге дырка от гвоздя. Жена твоя уронила меня на пол, проволокла по выбитой из косяков двери. Рана могла загноиться, и я бы умерла. Хорошо, что бабушка помогла, да и вообще – хорошо, что я сама умею лечить.
Кузьма стонал от боли. Дышал тяжело и часто, а в его глазах стояли слезы.
– Чего раскис-то? – удивилась я наигранно. – Мужики ведь не плачут.
– Ведьма! – простонал он, всхлипывая. – Дрянная демоница!
– Определился бы: ведьма или демоница? А хотя – о чем это я! Во мне и та и другая имеется.
Хлесткие удары прутом рушились на Кузьму непрерывным дождем, со свистом рассекая воздух. Пока у меня не заныло запястье, пока не сбилось дыхание, и только тогда я остановилась.
– Утомилась, – просипела я, осматривая тело перед собой. Ни живого места. Кузьма едва дышал. Он хлопал глазами, один из которых расчерчивала багровая полоса, тянущаяся от подбородка до брови. – У меня сегодня дел невпроворот. Повезло тебе, Кузя, не стану долго мучить.
– Чу… довище, – выдохнул он сквозь зубы. – Я же найду тебя… Я же тебя придушу, паскуда…