– Обида на судьбу и ненависть к людям во мне росла и крепла. Сначала я убил родителей, в одну из ночей морозной зимой, когда мать, как обычно, заперла дверь перед моим носом. А я тогда даже не опоздал, пришел намного раньше положенного, хотя и застрял в сугробе и долго выбирался. Мне бы вовсе из дома не выходить, да батя послал за дровами в лес, потому что к тому времени заготовленное по осени топливо уже закончилось. Я разозлился, услышав, как звякнул засов. Крепкий мороз стоял, жгучий. Я не чувствовал ни рук, ни ног, трясся как загнанный заяц, промокший и уставший. Ярость затмила разум, а как потом мне объяснила Клавка – кровь демона во мне проснулась. Я выставил стекло в окне, пробрался в дом и запер заслонку в печи. Родители спали. Они угорели во сне, так что страданий я им не причинил. Осиротевшего, меня звали на обучение в имение Верховной, а я тогда уже настолько озлобился, что ничью помощь принимать не хотел. Только бабку Фросю послушался, когда она привела меня к себе жить. Сам не знаю почему. Надо было слушать сердце и отказаться тогда. Но я видел, как она любит внуков, а я был еще ребенком и тянулся к теплу и заботе, которых никогда в жизни не встречал. Поначалу я спал в углу, где отгородил себе пространство стульями и завесил одеялами. Это было мое укрытие. Из дома старался не выходить, боялся, что и бабка Фрося начнет запирать дверь и тогда мне придется убить и ее, а мне этого не хотелось: я к ней привязался. Следующей весной я впервые ее возненавидел… К нам в гости пришел Таман с детьми и привел Фросиных внуков. Дети веселились, и я хотел играть с ними. Надо ли говорить, что в компанию меня никто не пригласил? Зато Таман увидел это и расхохотался. У него был такой страшный смех, каркающий, противный. Он смеялся над Фросей, что, мол, еще чуть-чуть – и она будет должна ему муку и валерьяну.
– Ты готовился? – спросила я негромко, когда Петр надолго замолчал и тишина стала давить на плечи. – Я готовилась… Я знала, как и что сделаю. А ты?
– Да.
– Думаешь, мы бы никогда не смогли убить, если бы были людьми? Чистокровными людьми.
Старик посмотрел мне в глаза, прищурился, словно плохо видел.
– Не стану спрашивать, кого ты лишила жизни. Сомневаюсь, что больше одного.
– Только одного.
– Вечером перед той ночью, когда все случилось, деревня праздновала свадьбу. Подлить дурманного отвара в бочку с вином оказалось делом нехитрым, – продолжил старик, вновь уходя в себя. – Я отправился за грибами. То есть я бабке так сказал, а на самом деле скрылся за огородами и ждал, когда наступит ночь. Дурман-трава не усыпила бы людей слишком крепко, так что меня могли поймать, но я нисколько не боялся. Дождался, когда гуляющие разойдутся, и влез в первый дом. Я отчетливо помню их порядок, и первой была моя приемная бабка.
– За что ты ее… Она ведь дала тебе крышу над головой.
– Старики часто говорят сами с собой, так делала и Фрося. Ни валерьяна, ни мука ей не были нужны, но спор выиграть она хотела, а мне вот-вот должно было исполниться двенадцать. Она часто бормотала себе под нос, что если я сдохну, то ей это только на руку. Я испугался, вот и все. Бабка Фрося была первой, следом за ней Таман и его дети. К утру я управился со всеми и ушел в лес, в озерце отмылся от крови, чтобы потом появиться в деревне и сделать вид, что потерялся.
Чем больше подробностей рассказывал Петр, тем сильнее у меня щемило сердце. Передо мной сидело чудовище в облике немощного старика, и не бояться его я не могла. Даже порывалась броситься вон из дома, вскочить на лошадь и умчаться подальше от Костиндора. Кто знает, на что еще способен этот человек? Что, если он не доверится клятве молчания и решит расправиться со мной? Его за это даже никто не осудит! Деревня будет только рада увидеть меня в могиле.
На всякий случай я отодвинулась от стола и быстрым взглядом окинула кухню: кочерга у печи довольно далеко от Петра и близко ко мне. Здоровый нож для разделки мяса лежит в тазу с окровавленной шкурой зайца – кто-то из деревенских пренебрег моим советом не ходить в лес и все-таки отправился на охоту. До ножа я не дотянусь, а вот старосте нужно только руку протянуть…
Я стала следить за его руками, и, как только он шевелился, я готовилась немедленно вскочить и кинуться на выход.