Петр встал с лавки, почерпнул кружкой воды из бочки и долго пил. Остатки воды плеснул себе в лицо, вернул кружку на тумбу. Он стоял ко мне спиной, в тени, но я все равно видела, как старик дрожит. Не от страха он трясется: клятва из моих уст прозвучала, так что бояться ему нечего. Отчего же тогда? Нервничает, боится вспоминать?
– Клавке я жизнью обязан, – сказал Петр, не оборачиваясь. – Спасла меня, позвала в Костиндор с собой, упросила Агафью с Тимофеем взять меня на попечение. Хотя их и упрашивать-то, как оказалось, было не нужно. Родив одну только дочь, они мечтали о сыне, о помощнике.
– Было бы неплохо услышать все с самого начала, Петр. Ты убийца, не так ли?
Старик дернулся как от удара и ухватился крючковатыми пальцами в край тумбы.
– Я все думала: ну потерялся мальчишка среди ночи, что необычного? Блуждал по лесу, пока его деревню подчистую вырезали. К верховной в учение идти не захотел, а когда приемной семьи лишился, то к людям ушел. Не за что зацепиться, я понимаю – и ведьмы, и демоны даже подумать не могли, что ребенок лет… Сколько тебе было?
– Двенадцать.
– Что двенадцатилетний мальчишка мог убить, да не кого-то, а сорок семей! Признаюсь, мне бы подобное тоже в голову не пришло. Но убийца словно растворился в воздухе! Как такое возможно?
В кухне повисла тишина. Петр вернулся на лавку, не поднимая на меня глаз.
– Как поняла?
– Что ты грохнул всю деревню? Догадалась, потому что увидела в тебе себя. Я слабая, Петр. Слабая и никчемная, а годами взращенная во мне ненависть к людям заставила меня пойти на страшный поступок. И, знаешь, я нашла в себе силы это сделать. Мне хватило и отчаяния, и смелости, несмотря на всю мою хилость. Так почему двенадцатилетний ребенок не мог сотворить что-то еще более ужасное? Если его довели до такого состояния…
Я прикусила губу и втянула носом воздух. Разговор давался тяжело. Как больной зуб, который и надо удалить, и почти невозможно, если корень длинный. Но если его не вытащить, то он будет мучить долгие годы. Меня точно будет: Петр уже старый и вот-вот уйдет из жизни, а я так и останусь со своими домыслами один на один, и спросить будет уже не у кого.
– Верховная сказала мне, что в ту ночь спасся только один ребенок – Петя. Я бы и размышлять об этом не стала, если бы сама своими руками недавно…
Теперь уже я вскочила с табурета и принялась мерить шагами комнату.
– Скажи, что я ошиблась. – Я вернулась к столу и уперлась в крышку ладонями. – Скажи!
Петр покачал головой, и пол под моими ногами сделался вязким, как кисель.
– Я родился в семье пьяниц десятым по счету. Девять детей до меня не доживали и до года: родители никогда не замечали, что их дети больны, и за помощью не обращались. Даже когда соседи силком тащили их в имение Верховной, мой отец вырывался и убегал домой, запирался на засовы и ждал, когда соседи отстанут. Вскоре на них перестали обращать внимание, а потом родился я… Я не умер ни в год, ни в два, ни в три. Деревенские посмеивались, даже спорили между собой, до скольки лет я доживу. Я был слишком мал, чтобы понимать, почему в мою сторону тычут пальцами, почему смеются. Когда подрос, обнаружил, что я изгой. Дитя пьяниц, а пьяницы по ту сторону завесы – все равно что прокаженные. Я был ребенком, которому суждено умереть, и все только этого и ждали, давно забросив попытки спасти хоть одно дитя моих родителей. Бабка Фрося, как сейчас помню, поспорила с кузнецом Таманом, что я умру к двенадцати. На мешок валерьяны и ящик муки они спорили… Отец меня избивал, сколько раз, не сосчитать. Мать запирала на ночь двери, когда я не успевал возвращаться в положенное время, и приходилось ночевать во дворе. Летом еще куда ни шло, а зимой я лазил на сеновалы к соседям и там пережидал до утра. Мерз, конечно. Часто болел. И разочаровывал наблюдающих за мной тем, что выживал. Я боролся, как мог. Только много позже я узнал, что мать зачала меня не от отца, чистокровного человека, а от одного из демонов, которым Верховная дала разрешение поохотиться в нашем лесу. Я потому и не сдыхал, что демонская кровь…
Я опустилась на табурет так осторожно, чтобы ни шорохом, ни звуком не сбить старосту с мысли. Он разоткровенничался, чувствуя себя в безопасности под силой клятвы молчания, ушел глубоко в себя и вываливал все, что было у него на сердце все эти годы.