В свободное время царственные медики в капюшонах занимались тем, что ломали себе головы над проблемой, какими сравнительными достоинствами обладает арабское, египетское, писсасфальтовое и ливийское «мумиё». Словом «мумиё» арабы называли смолистое вещество, выделяющееся из древних мумий, сохранившихся благодаря пропитке густыми ароматическими жидкостями, содержащими сок алоэ, шафран, мирру и бальзам. Египетское мумиё представляло собой того же рода выделения, но из более скромного покойника, предохраненного от разложения только с помощью асфальта. Писсасфальтовое мумиё, высоко ценимое диоскурами, готовили из кристаллов, собранных с мумий, набальзамированных битумом. Насколько мне известно, именно это мумиё труднее всего раздобыть и его чаще всего подделывают аптекари. Ливийское мумиё получают из высохших трупов людей, утонувших в зыбучих песках Ливии и вообще не подвергавшихся никакому бальзамированию.
Конец этой занятной дискуссии положило открытие еще более ценного мумиё, которое можно было приготовить из мха, выросшего на черепе казненного преступника.
Так обстояло дело с медициной в те добрые старые времена, когда врача люди боялись больше, чем болезней.
Средневековые доктора, надо сказать, не засиживались допоздна за работой, с головой уйдя в поиски новых путей в медицине. Чопорные и самолюбивые, они упивались собственным величием, годами вынашивая одну только мысль: как бы поскорее убить своего коллегу, чья самобытность угрожала их спокойствию. Правитель, жрец и врач были членами закрытых, недоступных для посторонних корпораций; они сплачивались для оказания взаимной поддержки в годину невзгод и с чистой совестью грабили друг друга, когда им вновь улыбалась фортуна.
В пору наивысшего расцвета церкви тяжелую руку недовольного духовенства почувствовал на своем плече не врач, а астроном. Оказалось, что люди, подобные Джордано Бруно, Галилею и Копернику, покусившись на установленный христианами мировой порядок, ненароком наступили на любимую мозоль «отцов церкви», учивших, что Земля есть пьедестал Бога и весь тайный план творения разрабатывался именно на этой планете. Остановив Солнце и заставив двигаться Землю, Коперник тем самым превзошел самого Иисуса Навина, которому по силам было только раз остановить Солнце. Церковь со всей прямотой — и удручающим невежеством — выступила против, стремясь поставить зарвавшихся новаторов на место, пока они не разнесли вселенную на части.
Нет никаких оснований полагать, что на заре своей истории церковь предпринимала какие-то серьезные попытки ограничить изучение медицины или высказаться против врачебной практики. Напротив, церковь уважала доктора, ибо, как сказано в Книге Сираха (38, I–IV): «Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его, и от Всевышнего — врачевание, и от царя получает он дар. Знание врача возвысит его голову, и между вельможами он будет в почете. Господь создал из земли врачевание, и благоразумный человек не будет пренебрегать им».
Церковь была единственным достаточно крупным институтом, чтобы потребовать хотя бы элементарного к себе внимания со стороны всех этих разношерстных фракций, из которых и складывалась картина средневековой жизни. К сожалению, «Отцы церкви» не имели привычки мыслить категориями здоровья. Они уважали врача, но никогда не вдохновляли его на глобальную деятельность по улучшению здоровья окружающего мира. Для самых благочестивых врач был просто еще одним крестом, который надо было нести в этом мире страданий и нищеты. Во многих случаях такое отношение, возможно, было оправданным из-за тех чудовищных методов, которыми пользовались во врачебной практике. Выступая против отворяющих кровь брадобреев и невежественных врачей, Парацельс с болью в душе восклицал: «Счастлив тот человек, чей врач не убивает его!»
Психология первых христиан позволяет судить о том, насколько сильным было влияние развращенности и вырождения римлян. Оргии, которые устраивали цезари, и не поддающаяся описанию распущенность аристократии вызвали у раннего духовенства стойкую реакцию отвращения к окружающему, которая распространилась на все мирское, включая и саму жизнь. В стремлении оградить своих приверженцев от пороков того времени церковь громогласно осудила невоздержанность плоти, доводя свои требования до крайности и резко нарушая тем самым нормальный образ жизни.
Для ума, которым однажды завладела идея греха, нетрудно отыскать недостатки в самых простых и естественных привычках и обычаях, ибо ничто само по себе не является хорошим или дурным, такими их делает наше воображение. В своем необузданном рвении теология начала видеть зло повсюду, поскольку весь образ ее мыслей настроен на зло. Мир стал рассматриваться как насквозь прогнивший; величайшим несчастьем было родиться в материальном мире, а величайшим блаженством — покинуть его в свой день рождения.
