Я точно помню, что это было летом 1963 года. И помню, как звали этого соседского мальчика — его звали Миша Куцман. У него был дядя. Про дядю было известно, что он дипломат и работает в Америке. Однажды этот дядя приехал из Америки и подарил Мише Куцману штаны. Когда Миша появился во дворе в этих штанах, весь двор стал хохотать и показывать на Мишу пальцем. Потому что штаны явно были вывернуты наизнанку — швы-то были снаружи. Миша заплакал и побежал домой, чтобы надеть нормальные штаны. Но дразнили его еще долго.
Мой старший брат, родившийся до войны, однажды рассказал мне о самом вкусном, что он ел за всю свою жизнь. Однажды в эвакуации, рассказал брат, девочка, с которой он тогда дружил, пригласила его и нескольких еще ребят на день рождения. Мама этой девочки соорудила для детей угощение. Угощение называлось «торт» и было, как потом выяснилось, приготовлено из картофельных очисток, маргарина и сахарина. «Ничего вкуснее никогда не было», — говорил брат. Я ему верю.
Нейлоновые рубашки были не только очень модными, но и считались очень практичными, потому что их было легко стирать и не надо было гладить. У меня тоже была такая. Когда я снимал ее через голову в темноте, электрические искры со зловещим треском разлетались по всей комнате.
бывает один раз в четыре года…
Самая моя первая машинка называлась «Рейнметалл», она была дореволюционная, металлическая, тяжелая, с некоторыми дореформенными буквами, купленная в комиссионке.
Одну пришедшую в гости барышню, перебравшую красного вина, вырвало прямо на мою машинку.
Потом я ее долго протирал всякими влажными тряпочками, а она все равно пахла и первое время брызгалась чем-то красным. Барышню я с тех пор ни разу не видел, но по понятным причинам запомнил. Где она теперь?
Как же люто — в нетерпеливом ожидании детского радиоспектакля — ненавидел я глумливо-неспешные слова диктора: «А теперь. В исполнении. Русского. Народного хора. Имени. Пятницкого. Прозвучит…»
И все это действительно звучало, навсегда, казалось, останавливая время, навечно, казалось, отдаляя мою долгожданную встречу с любимым Буратино.
Далеким зимним утром из кухни с только что закипевшим чайником в руке выходит Клавдия Николаевна в халате и разношенных кожаных тапочках, громко и страстно выводя «Меня не любишь, но люблю я. Так берегись любви-и-и моей». Парам-пам-пам…
Когда я узнал, что такое пышное и раскатистое имя означает всего лишь «рыжебородый», я был разочарован.
По понятным причинам многие долго не знали об этой дате. Не до того тогда было. Какой там еще Прокофьев!
Однажды, когда мне было лет одиннадцать, я сочинил и тут же послал в «Пионерскую правду» стихотворение, заканчивавшееся словами «Африка, с добрым утром».
Через месяц я получил ответ в фирменном конверте, который потом долго хранил. В ответном письме было написано, что «ваши стихи написаны искренне, но литературный уровень их еще не высок. Литсотрудник Коклюшев». Я так был горд этим письмом, что меня даже не огорчил отказ и не рассмешила фамилия литсотрудника.
Тогда же я твердо решил никогда больше не сочинять стихов.
«Сегодня воскресенье. Сталину — печенье. А Гитлеру кулак, потому что он дурак», — громко распевал мой старший брат, с нарочитым грохотом складывая раскладушку. День обещал быть веселым.
Бомжиха в мужском пальто и с пивной банкой в руке говорила своему приятелю с такой же банкой и со свежим синяком под левым глазом: «Лист, между прочим, брал одной рукой полторы октавы». Что это было?
В городе Львове мне показали дом, где он жил. Во дворе висело белье, а из окон раздавались разнообразные телевизионные звуки. Дом как дом. Там таких много.
