После того, как дверь закрылась, Ирвинг несколько секунд сидел молча, собираясь с мыслями. На протяжении всей работы Босха в полиции Ирвинг всегда выступал по отношению к нему в роли эдакой Немезиды[22], постоянно пытаясь контролировать его и загонять за некую ограду. Босх всегда сопротивлялся этому. Между ними не было неприязни, просто Босх по-другому не умел.
Однако сейчас он чувствовал, что Ирвинг смягчился — по тому, как он обращался к Босху во время совещания или говорил в своих показаниях на суде. Ведь он мог вывесить Босха на просушку, но не стал этого делать. Впрочем, Босх не мог и не хотел высказывать свои чувства к Ирвингу, потому сидел и молча ждал.
— Я доволен вами, детектив Босх. Особенно в связи с вашим поведением на суде и действиями по новому делу.
Босх кивком поблагодарил начальника, зная, что главное еще впереди.
— Собственно, я попросил вас задержаться именно в связи с процессом. Я хотел... как бы это получше сказать... хотел сообщить вам, что мне, простите за выражение, глубоко наорать, какой вердикт вынесет жюри присяжных и сколько денег они решат заплатить той семье. Эти присяжные не имеют ни малейшего представления о том, каково это — находиться на лезвии бритвы, принимать решения, которые могут либо спасти, либо погубить чьи-то жизни. У вас нет возможности взять недельку и тщательно взвесить и оценить решения, которые приходится принимать в доли секунды.
Босх не знал, что на это ответить, и за столом воцарилось долгое молчание.
— Как бы то ни было, — сказал наконец Ирвинг, — для того, чтобы прийти к такому заключению, мне понадобилось четыре года. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.
— Могу я процитировать вас завтра в суде, во время заключительных выступлений?
Лицо Ирвинга скривилось, челюсти сжались, словно он набил полный рот холодной квашеной капусты.
— Не заставляйте меня распространяться на эту тему. Вы понимаете, что я имею в виду? Городская прокуратура — всего лишь школа. Школа для юристов, ведущих дела в суде. А за их обучение платят налогоплательщики. К нам приходят сосунки, приготовишки, ничего не знающие о судопроизводстве. Учатся они на ошибках, которые сами же и совершают во время процессов — за наш счет, естественно. А когда они наконец выучатся и начнут как следует разбираться в своем деле, они уходят и принимаются засуживать нас самих!
Босх никогда не видел Ирвинга таким возбужденным. Тот будто скинул с себя маску важной персоны, которую, не снимая, носил вместе с полицейской формой. Гарри слушал как завороженный.
— Извините, — сказал Ирвинг, — я отклонился от темы. В любом случае, желаю вам удачи с этими присяжными, но пусть вас это не волнует.
Босх промолчал.
— Знаете, Босх, стоит мне полчаса пообщаться с лейтенантом Ролленбергером, как у меня возникает непреодолимое желание получше присмотреться к самому себе, ко всему нашему управлению и к тому, куда мы двигаемся. Это уже не то полицейское управление Лос-Анджелеса, в которое пришел я или вы. Он — неплохой администратор, как, впрочем, и я. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Но мы не можем забывать о том, что мы — копы...
Босх не знал, что сказать и стоит ли вообще что-либо говорить. У него было чувство, что у Ирвинга уже начали путаться мысли. Как будто он хотел о чем-то сказать, но судорожно искал какие-то другие темы для разговора.
— Ганс Ролленберг... Ну и имечко! Бьюсь об заклад, что подчиненные называют его Гансом Недотрогой. Угадал?
— Бывает.
— Я так и думал. Знаете ли, Гарри, ведь я проработал в управлении тридцать восемь лет.
Босх молча кивнул. Разговор становился все более странным. Раньше Ирвинг никогда не называл его по имени.
— После окончания академии я много лет проработал патрульным полицейским в Голливуде... Помните вопрос, который Денежка Чэндлер задала мне относительно вашей матери? Так рассудили на небесах, и я в самом деле очень скорблю о вашей потере.
— Это было давно, — сказал Босх и помолчал. Ирвинг сидел, устремив взор на свои руки, сцепленные на столе. — Если дело в этом, я думаю...
— Видите ли, я в тот день был там — вот что я хотел сказать вам с самого начала.
— В какой день?
— Когда была убита ваша мать, я был дежурным офицером.
— Вы?
— Да, и именно я нашел ее тело. Я пешком патрулировал Бульвар и заглянул в аллею, ведущую от улицы Гоуэр. Я обязательно туда заглядывал, когда был на дежурстве. Там я ее и обнаружил... Когда на суде Чэндлер показала мне тот рапорт, я сразу его узнал. Ведь там стоял даже номер моего полицейского значка — только она-то его не знала. Если бы ей это стало известно, вот тогда бы уж она вволю порезвилась.
Босху с трудом удавалось усидеть на месте. Теперь он был рад, что Ирвинг на него не смотрит. Он знал — или думал, что знает, — о чем тот не договаривает. Если Ирвинг регулярно патрулировал Бульвар, то он знал мать Босха при ее жизни.
Ирвинг поглядел на Босха, затем отвел глаза и стал смотреть в другой конец комнаты. Внезапно его взгляд упал на цветок.
— Кто-то сунул окурок в мой фикус, — сказал он. — Не вы, Гарри?
