Я всегда любила ночь. Особенно беззвездную, когда полотно неба чернильно–черное, и лишь луна холодным серебряным сиянием разгоняет тьму. Сегодня как раз звезд не было видно.
– Лисси, я так счастлива, – раздалось так близко, что я вздрогнула от неожиданности. Со стороны парковки к крыльцу направлялись три девушки в роскошных платьях и белоснежных манто, громко смеясь и разговаривая. Одну я узнала сходу – та самая шатенка. Сжав зубы, чтобы не застучали друг о друга от холода, осталась стоять на месте. Девушки же, словно бы не замечая меня, продолжали разговор:
– Ой, – махнула ручкой с идеальным маникюром одна из подружек, – лучше скажи, какой твой Паша в постели.
И глупо хихикнула, отчего захотелось закрыть пальцами уши.
– Он такой… – с придыханием ответила шатенка. – Десять из пяти. Ненасытный и такое творит!..
– Везет же некоторым, – подключилась вторая подруженция. – Подробности будут?
– Конечно. Даже фотографии покажу. Только не тут, девочки, – и будто бы меня не знает, прошла мимо меня, обдав запахом ванили и роз.
А я стояла все стояла, готовая благодарить и их, и всех существующих богов, что "только не здесь". Вдохнула обжигающий холодом воздух, чтобы выдохнуть боль и разочарование.
Даже не сразу поняла, что такое горячее течет по моему лицу.
Закрыла озябшими ладонями лицо, согревая кожу в собственных слезах.
Почему мы так часто обманываемся? Почему нам бывает больно? Почему это чертово сердце не только качает кровь, но и болит? Почему мы можем что–то чувствовать?
Любовь, когда надо ненавидеть. Разочарование. Обиду. Страх.
Страшно, когда люди становятся как кислород, а когда начинаешь ими дышать, то происходит утечка пропана*.
Пускай я и дурочка, но выводы я сделала. И эти выводы оказались горше яда и смертельнее клинка.
Я же говорила, что оказалась в сказке? И вот, пробило двенадцать часов, только вместо наряда принцессы исчезает моя вера в людей.
Пробило двенадцать, и сказка обнажила клыки.
Хочу кричать. Цапарать. Сделать кому–нибудь так же больно, как мне сейчас сделали. Хотелось кричать, а я взгрызалась зубами в свои губы, подавляя крик.
Игрушка. Игрушка.
Я игрушка. Ее чувствами можно играть, ее можно одевать и держать на поводке рядом. Ее можно дрессировать или же ей врать. С ней можно все делать. Она глупая, ослепленная влюбленностью. Она… Я…
Меня всю затрясло, и первый всхлип вырвался наружу. И я оплакивала свою раскоряченную и растерзанную душу. Я оплакивала свою наивность и веру.
Больнее всего нам всегда делают те, кого мы любим больше всего на свете.
Бегом спустилась по лестнице, потом по дорожке, скинув каблуки. Не могу здесь находиться. Умру. Уже умираю. И я чувствую, что он сейчас меня ищет. Не знаю, как я так, но эта мысль меня страшит.
Не хочу! Уже задыхаюсь во лжи. Утопаю в реальности, что оказалась страшнее, чем я могу выдержать.
Вокруг лишь деревья. Обнаженные, темные, уже готовые к предстоящим холодам. И я бегу, петляя, между этими великанами, понимая, что не найду так выхода. Но и понимая, что оставаться не имею сил. Водить я не умею, а водитель никуда не отвезет меня без прямого приказа Левича.
Слезы жгут глаза, стекают мерзкими теплыми ручейками по лицу, размазывая грязь, пот и остатки косметики. Я и так почти ничего не вижу во тьме леса, не освещенного даже луной, а слезы мешают рассмотреть, куда я вообще бегу. Все равно. Хоть на край света, только подальше от этого проклятого места. Вперед, туда, где скрывается за тучами закат.
Платье – прекрасное, длинное, в пол, превратилось в ошметки, покрытые коркой пыли, песка и веток с листьями, а подол – порванный, держащийся на одном честном слове, путается в ногах. Мне бы остановиться, разорвать платье окончательно, чтобы опять не упасть, зацепившись за кусты, но кажется, что если я остановлюсь хоть на миг, даже просто помочь себе, то не смогу продолжить путь. Сил давно не осталось, мышцы горят, а воздух я выдыхаю с хрипом – легкие пылают не хуже костра, а еще меня душат слезы. Отчаянные, горькие и совершенно ненужные. Он не достоин их.
В босые ступни – туфли на высоких каблуках слетели еще там, в особняке – впиваются острые камни, нежная кожа давно кровоточит, ноет, однако я даже не подумываю об отдыхе. Мне кажется, что Он идет за мной. Идет неспеша и смеется над глупостью своей игрушки. Найдет. Он найдет меня даже в Аду. И я сама…
Нет. Я больше не дам играть с собой. Марионетка сломалась, и сломленной кукле больше не нужен кукловод. Шарниры лопнули, глаза потухли, как и исчезла нарисованная улыбка. Жалкое зрелище.
Я бегу. Сквозь ветви, что становятся все гуще, плотнее. Сдираю руки и ноги в кровь, однако я не чувствую боль, лишь дискомфорт. Боль в сердце, что сейчас бьется как сумасшедшее, отсчитывая ритм моей жизни, и в вывороченной наизнанку душе больше. В разы больше. Потому что сама виновата – сама вырвала их с мясом, как глупый Данко, чтобы протянуть тому, кому хотелось лишь игры. Он растоптал протянутое, что сейчас кровоточит, хотя я и пытаюсь прилепить их суперклеем и пластырем обратно.
