Последовавшие недели стали периодом серьезной неопределенности. Хотя Геринг публично обозначил себя в качестве номинального главы нового «многолетнего плана», он не получал на это официального мандата от Гитлера. Популистские элементы в партии были возмущены той важной ролью, на которую претендовал Геринг, имевший репутацию представителя истеблишмента[633]. Да и с Шахтом еще не было покончено. В конце августа он прибыл в Париж с целью обсудить возможности по улучшению франко-германских экономических отношений. Судя по всему, он поднял вопрос о колониальных уступках и злободневную проблему обеспечения германской промышленности достаточным количеством сырья, без которого она не могла нормально функционировать[634]. В одном из докладов даже сообщалось, что он добивается «валютного урегулирования» с Францией, то есть скоординированной девальвации рейхсмарки и франка. Собственно говоря, представляется, что Шахт, возможно, стремился привязать рейхсмарку к трехстороннему валютному соглашению, о котором мировой печати было в конце концов объявлено рано утром 26 сентября 1936 г. На протяжении следующих недель вслед за французами девальвацию произвели швейцарцы, голландцы, чехи и итальянцы. Борьба, развернувшаяся в итоге в Берлине, нашла отражение в дневнике Йозефа Геббельса, который 30 сентября сделал краткую запись: «Шахт добивается девальвации…». Ему помешал лишь поспешный демарш Вальтера Функа, бывшего редактора деловых новостей, а с 1933 г. – статс-секретаря в геббельсовском Министерстве пропаганды. Узнав о намерениях Шахта, Геббельс записал: «Функ пошел прямо к фюреру <…> он вмешался». Согласно похвальбе Геббельса, лишь благодаря этому своевременному вмешательству Функ «предотвратил в Германии инфляцию»[635].
Позиция Гитлера, которую он сформулировал в меморандуме о Четырехлетием плане, была окончательной. В стране не будет никакой девальвации, а главным приоритетом безусловно останется перевооружение. 18 октября Гитлер формально назначил Геринга главным уполномоченным по выполнению Четырехлетнего плана. В течение следующих дней Геринг обнародовал указы, согласно которым он становился ответственным буквально за все аспекты экономической политики, включая контроль над деловыми СМИ[636]. Шахт остался и министром экономики, и президентом Рейхсбанка. Но инсайдеры отмечали, что Геринг выбросил последнее слово из своего официального титула «премьер-министр Пруссии», и теперь его обычно называли просто премьер-министром. Геринг сделался вторым человеком в Рейхе, не только в качестве главы люфтваффе и всего прусского правительства, но и в качестве главного проводника экономической политики. В любом случае, суть решений, принятых осенью 1936 г., была связана не с политической позицией Геринга, а с перевооружением, и в последующие недели в этой сфере были предприняты самые решительные меры. В начале декабря Министерство авиации готовилось к началу выпуска полного диапазона новых боевых самолетов, не обращая внимания на протесты со стороны Шахта и Министерства финансов[637]. 5 декабря Геринг, председательствуя на собрании представителей вооруженных сил, объявил, что в будущем он будет заведовать военными финансами. Темп германского военного строительства будет диктоваться наличием сырья и рабочей силы, а не денег[638]. На следующий день генерал Фрич как главнокомандующий армии формально одобрил грандиозный план развития вооруженных сил, составленный Фроммом, как основу для всех дальнейших мероприятий[639].
17 декабря 1936 г. в берлинском «Пройссенхаузе» Геринг выступил перед ведущими промышленниками с откровенно апокалиптической речью[640]. Он напомнил аудитории о катастрофических последствиях блокады в годы Первой мировой войны и о грандиозной мобилизации, которую сумела провести Германия во время той войны. Если до войны беспокойство вызывали уже несколько миллиардов, потраченные на оборону, то война обошлась стране в 160 млрд марок. Сейчас же предприниматели опять не спешат создавать новые производственные мощности, опасаясь, что те окажутся избыточными. Но эта идея абсурдна. Геринг уверял слушателей в том, что
Окончания перевооружения не предвидится. Борьба, к которой мы приближаемся, потребует колоссальных производственных мощностей <…> Речь идет только о победе или о поражении. Если мы победим, то предприниматели получат достаточную компенсацию <…> Абсолютно несущественно, будет ли возможна в каждом случае амортизация новых инвестиций. На карту поставлено все <…> Все эгоистические соображения должны быть забыты. На кону стоит будущее всей нашей нации. Мы живем в эпоху, когда впереди маячат решающие сражения. Мы уже стоим на пороге мобилизации и уже ведем войну, хотя пушки пока молчат.
