Но даже если в решении Гитлера развязать общеевропейскую войну содержалась определенная «безумная логика», оно все равно было сопряжено с колоссальным риском. Пакт с Советским Союзом представлял собой акт вдохновенного оппортунизма. Но он же служил показателем отчаянного положения, в котором находилась Германия. Пакт свидетельствовал об отказе не только от стратегических принципов, прописанных в Mein Kampf, но и от новой антизападной стратегии постмюнхенского периода. Пакт Молотова – Риббентропа, изменив соотношение сил в Европе в пользу Германии, в то же время уничтожил всякие шансы на соглашение с Японией. Сразу же после получения известия о пакте прогерманский кабинет в Токио подал в отставку. Власть оказалась в руках у «армейской», поглощенной тем, чтобы не пустить Советский Союз в Маньчжурию. В то же время Муссолини ясно дал понять, что он не в состоянии присоединиться к Германии, если она слишком рано начнет войну против западных держав[992]. В свою очередь, британцы могли вздохнуть с огромным облегчением, зная, что в обозримом будущем им не придется столкнуться с тройной угрозой со стороны германского, итальянского и японского флотов. Да и Советский Союз заключил сделку не из-за какого-либо особого дружелюбия по отношению к Третьему рейху. Сталин покупал время, предполагая, что Германия вскоре увязнет в продолжительной и кровавой войне с Великобританией и Францией[993]. Если вынести за скобки вероятность эпохального поражения, лишь Советский Союз и США могли выиграть от изнеможения «старых» западноевропейских держав. В конце концов, это была главная причина, по которой французские и британские политики были готовы так далеко зайти в своей политике умиротворения Германии. Великобритания и Франция шли на это не потому, что ожидали поражения от рук вермахта, а потому что, по словам правого французского премьер-министра Даладье, еще одна европейская война приведет к «полному уничтожению европейской цивилизации» и создаст вакуум, который смогут заполнить лишь «казацко-монгольские орды» и их «культура» советского коммунизма[994]. На менее апокалиптическом языке эту же логику удачно воспроизвел один из дипломатических представителей «монгольских орд» в Лондоне. Этот советский дипломат заметил, что по логике обычной бухгалтерии потери Королевских ВВС следует записывать в один столбец, а потери люфтваффе – в другой. Но Советский Союз «зачисляет то и другое в один столбец и выводит сумму»[995].
Правда заключалась в том, что в конце лета и осенью 1939 г. никто в Европе (возможно, за исключением Гитлера), не мог предвидеть удивительных событий, которые произойдут в ближайшие месяцы. В Париже и Лондоне царил сдержанный оптимизм. Безусловно, никто не предполагал скорой германской победы[996]. Хотя германские армия и ВВС в сентябре 1939 г. были готовы к войне, вермахт не обладал подавляющим материальным превосходством над своими противниками. С точки зрения традиционного стратегического мышления немецкие перспективы выглядели очень неважно. «Рациональный» выбор явно состоял в том, чтобы отложить войну с Польшей и, помимо всего прочего, дождаться, когда в Центральной и Восточной Европе в полной мере дадут о себе знать последствия пакта Молотова – Риббентропа. Почему же Гитлер так лихорадочно стремился к войне? Почему он пошел на этот риск?[997] Реалии гонки вооружений и необходимость использовать дипломатические возможности лишь отчасти объясняют его действия. В конце концов аргументация, ссылающаяся на «окно возможностей», приводит нас к вопросу о том, почему Гитлер стал считать войну с западными державами настолько неизбежной, что имело смысл начать ее скорее «раньше», чем «позже».
