Если в его заявлениях, сделанных до сентября 1939 г., военно-промышленная логика ускорения присутствовала не слишком явно, то теперь она дала о себе знать во всей очевидности. 27 сентября Гитлер в разговоре с Браухичем и его начальником штаба Францем Гальдером заметил: «,Время“ будет работать в общем против нас, если мы его сейчас же полностью не используем. Экономический потенциал противной стороны сильнее. Противник в состоянии закупать и перевозить»[1014]. Последняя фраза явно указывала на неминуемый пересмотр американских законов о нейтралитете и использование колоссальных промышленных мощностей Америки для снабжения британцев и французов оружием. Эту стратегическую оценку Гитлер повторил и 9 октября, когда пошел на крайне необычный шаг, составив всеобъемлющий меморандум о ведении войны на западе. Он указывал на необходимость немедленного начала военных действий на Западном фронте, потому что если война затянется, в нее могут вмешаться США[1015]. Несколько недель спустя он выразился в этом отношении еще более недвусмысленно: «Америка из-за своих законов о нейтралитете
Однако в армейском руководстве царили совсем другие настроения. В 1938 г. армию едва не довела до бунта не перспектива войны с чехами, а большая вероятность того, что такая агрессия привела бы к войне с Великобританией и Францией. И именно с такой ситуацией теперь столкнулись немцы. Более того, несмотря на то что стремительная победа Германии над Польшей стала мировой сенсацией, несколько недель активных боевых действий выявили серьезные проблемы в поспешно собранной военной машине Гитлера. Из-за нехватки сырья, ограничившей производство вооружений в 1937 и 1939 г., Германия начала войну, не имея достаточных запасов оружия и боеприпасов. Предсказание Томаса о кризисе с боеприпасами немедленно подтвердилось[1017]. Всего за несколько недель боевых операций у люфтваффе серьезно истощился запас бомб. Ежемесячное потребление боеприпасов в Польше семикратно превышало производство в сентябре 1939 г.[1018] Из-за недостаточной подготовленности пехота не дотягивала до высоких стандартов, ожидавшихся от немецкой армии[1019]. В резервных частях третьего эшелона, составлявших значительную часть армии в военное время, наблюдались случаи паники. Внушало тревогу и то, что слабые места обнаружились даже во всячески превозносившихся новых танковых дивизиях. Коэффициент выбытия в пестром сборище их машин был весьма высок. Менее чем через месяц боев четверть первоначально имевшихся танков была либо подбита, либо вышла из строя[1020]. Устаревшие танки Pz-I и Pz-II, которыми по-прежнему было оснащено большинство танковых дивизий, явно не годились для войны на Западе. Во Франции ожидался грозный 32-тонный танк Char В – самая тяжелая и лучше всего вооруженная боевая машина в мире. По крайней мере на бумаге, французская, британская, голландская и бельгийская армии не уступали вермахту в численности и оснащенности. Более того, план нападения на Францию, поспешно составленный верховным армейским командованием осенью 1939 г., выглядел совершенно неубедительно[1021]. Он представлял собой невыразительную версию плана Шлиффена, предусматривавшую прорыв германской армии к побережью Ла-Манша с тем, чтобы обеспечить люфтваффе и флот базами для нападения на Великобританию. Даже если бы вермахт сумел дойти до Ла-Манша, этот план ничего не говорил о том, каким образом разгромить французскую армию. Германии пришлось бы вести затяжную войну на истощение против двух сильных врагов, опирающихся на экономические ресурсы США.
